Николай Стэф – Шёпот старого фолианта (страница 8)

Потом был вампир, красивый мужчина, тёмный в душе, в глазах которого пробегали золотые отблески, и Варвара смотрела на него так, будто прыгала в колодец и была рада падению.

Его звали Адриан Нокс — хотя тогда, триста лет назад, он называл себя иначе. Мира уже не помнила тем именем. Помнила только лицо. Красивое, породистое, с резкими скулами и тонкими губами, с глазами цвета старого золота, в которых что-то тёмное шевелилось на самом дне — медленно, сыто, как змея в тёплой воде. Он появился в Тихвине зимой — пришёл по льду чёрного озера, хотя лёд был тонким и никто, кроме него, не рискнул бы ступить на него. Пришёл один. Сказал, что путешествует. Сказал, что ищет знания. Сказал, что слышал о старом маге, который живёт на краю деревни. Алистер принял его — не потому, что доверял, а потому, что не мог отказать путнику в зимнюю стужу. Так было принято. Так было правильно. И это была ошибка.

Нокс остался на месяц. Потом на два. Потом на всю зиму. Он был обаятелен — чертовски, нечеловечески обаятелен. Он говорил мало, но каждое его слово падало в душу, как семя в плодородную землю. Он смотрел на людей так, будто видел их насквозь, — и людям это нравилось. Нравилось быть увиденными. Нравилось быть понятыми. Нравилось чувствовать, что кто-то — такой красивый, такой умный, такой древний — обращает на них внимание.

Варвара влюбилась в него с первого взгляда. Мира видела это — видела, как меняется подруга, как загораются её глаза, как дрожат её руки, когда Нокс входит в комнату. Видела — и молчала. Потому что Варвара была счастлива. А Мира никогда не видела её такой счастливой. Никогда — ни до, ни после. И Мира думала: может быть, это хорошо. Может быть, это то, что нужно Варваре. Может быть, этот красивый мужчина с золотистыми глазами — тот самый, кто сделает её счастливой навсегда.

Она ошибалась. Она ошибалась так, как не ошибалась никогда в жизни.

Варвара предала все их клятвы ради любви к Адриану Ноксу.

Это случилось весной — когда лёд на озере сошёл, когда воздух запах пробуждением, когда мир, казалось, начинался заново. Мира заметила не сразу. Варвара стала другой — тише, скрытнее, задумчивее. Она больше не смеялась так громко. Больше не приходила по ночам в комнату Миры — поговорить, посекретничать, просто посидеть рядом. Она уходила куда-то — одна, по вечерам, — и возвращалась поздно, с пустым, отстранённым лицом. Мира спрашивала: «Что случилось?» Варвара отвечала: «Ничего». И отводила глаза. И Мира — дура, слепая дура, которая три года считала Варвару сестрой, — верила. Верила, потому что хотела верить. Потому что не могла представить, что сестра может врать.

А потом Варвара сделала то, чего Мира не могла простить до сих пор. Не предательство. Предательство можно простить. Можно понять. Можно найти ему оправдание. Но то, что сделала Варвара, не имело оправданий. Варвара передала Ноксу все секреты, что смогла узнать во время обучения у старого мага Алистера Рейвена. Всё, чему он их учил. Все слова силы. Все приёмы. Все тайны. Всё, что Алистер доверял им — не потому, что был обязан, а потому, что любил их, как дочерей. Всё, что делало их сильными. Всё, что делало их неуязвимыми. Она отдала это чужому. Тёмному. Тому, кто пришёл по льду чёрного озера и остался, чтобы разрушить.

В частности, она тайно выкрала тот самый древний фолиант, содержащий по легендам невиданную силу.

Кодекс Эониума. Книга, которую Алистер хранил в своей комнате — в сундуке под кроватью, запертом на три замка, один из которых был магическим. Книга, о которой он говорил только шёпотом, только в темноте, только когда рядом не было никого, кроме Миры и Варвары. Книга, которая — Мира знала это теперь — была важнее всего остального. Важнее слов силы. Важнее приёмов. Важнее тайн. Потому что в ней была заключена сила, способная раскрыть то, что было скрыто от всех, — и, если бы Нокс получил её, мир изменился бы. Навсегда. Необратимо. К худшему.

Мира заметила это в самый последний момент.

Она не помнила, что её разбудило в ту ночь. Может быть, ветер. Может быть, тишина — слишком тихая, слишком плотная, как будто мир затаил дыхание. Может быть, что-то другое — то, что жило в ней и знало больше, чем она сама. Она открыла глаза в темноте, полежала секунду, слушая, и вдруг поняла: Варвары нет. Кровать рядом — пустая. Простыни смяты, но холодные. Давно ушла. Мира встала. Накинула платье — прямо на ночную рубашку, не думая, не соображая. Вышла из комнаты. Прошла по коридору — тихо, на цыпочках, хотя не знала, почему крадётся. И остановилась у двери в комнату Алистера. Дверь была приоткрыта. Внутри горел свет — слабый, дрожащий, как от свечи.

Мира заглянула внутрь — и увидела Варвару.

Варвара стояла на коленях перед сундуком. Сундук был открыт — все три замка сломаны, магический тоже, — и в руках Варвары был Кодекс. Она держала его бережно, почти благоговейно, как держат младенца. И она не слышала, как Мира вошла. Не видела, как Мира стоит в дверях. Не чувствовала ничего, кроме книги в своих руках.

— Варвара, — сказала Мира.

Варвара вздрогнула. Обернулась. И Мира увидела её лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, — и её глаза. Ледяные серые глаза, которые когда-то смеялись, когда-то светились, когда-то любили. Теперь в них не было ничего. Ни стыда. Ни страха. Ни раскаяния. Только пустота. Только холод. Только чужое, тёмное, жадное что-то, что смотрело на Миру из глубины и не узнавало её.

— Отдай книгу, — сказала Мира.

— Нет, — ответила Варвара.

Мира сражалась с ней, и смогла отобрать этот фолиант в последний момент, но сама Варвара сбежала.

Это был не бой. Бой — это когда двое сходятся, чтобы победить. А то, что произошло в ту ночь, было чем-то другим. Чем-то более страшным. Чем-то более древним. Они стояли друг против друга — две женщины, которые три года делили кров, хлеб, тайны, мечты, — и между ними лежала книга. Книга, которая не принадлежала ни одной из них. Книга, за которую обе были готовы умереть.

Варвара ударила первой. Словом силы — тому самому, которому их учил Алистер. Слово сорвалось с её губ легко, привычно, как дыхание, — и синий огонь ударил в Миру, обжигая, ослепляя, сбивая с ног. Мира упала. Но поднялась. Потому что не могла не подняться. Потому что книга была важнее боли. Важнее страха. Важнее всего. Она ответила — тоже словом, тоже синим огнём, — и Варвара отшатнулась, и в её ледяных глазах мелькнуло что-то — не страх, нет. Удивление. Как будто она не ожидала, что Мира будет сопротивляться. Как будто она думала, что Мира сдастся. Как будто она забыла, кем была Мира. Кем они были друг для друга.

Они сражались долго — или, может быть, всего несколько минут, Мира не помнила. Время в ту ночь текло неправильно, как вода в чёрном озере, — то останавливаясь, то ускоряясь, то исчезая вовсе. Слова силы летали между ними, как искры от костра. Тени метались по стенам, повинуясь то одной, то другой. Свеча давно погасла, и в комнате стало темно, и в темноте были только они — две женщины, две сестры, два мага, — и книга, лежащая на полу между ними.

Мира не помнила, как она победила. Помнила только, как Варвара вдруг отшатнулась — резко, неожиданно, — и как книга оказалась в руках Миры. Помнила, как Варвара посмотрела на неё — в последний раз, — и как в её глазах на мгновение мелькнуло что-то человеческое. Что-то, что было Варварой — прежней Варварой, той, что отдала свой любимый платок за заколку с лунным камнем. А потом это что-то исчезло. И Варвара — рыжая, смелая, смеющаяся Варвара, сестра по всему, кроме крови, — развернулась и выбежала вон. В ночь. В темноту. В ту самую темноту, которую она выбрала вместо света.

Мира не стала её догонять. Она стояла посреди разгромленной комнаты — с книгой в руках, с кровью на губе, с пустотой в сердце — и смотрела, как Варвара исчезает. И знала: она больше никогда её не увидит. Не потому, что Варвара умрёт. А потому, что та Варвара, которую она знала, — та, что смеялась, что мечтала, что любила, — умерла в ту ночь. Умерла, не успев родиться заново.

После этого случая Мира покинула мага, решив, что ей этот мир не подходит.

Она ушла через три дня. Алистер не пытался её удержать — он слишком хорошо её знал. Он только посмотрел на неё — своими серыми, прозрачными глазами, — и сказал: «Ты уверена?» Мира кивнула. «Я не могу здесь больше оставаться, — сказала она. — Всё, что здесь было, — ложь. Всё, что я здесь любила, — ложь. Я хочу забыть. Я хочу начать заново. Где-нибудь, где никто меня не знает. Где-нибудь, где нет ни магии, ни тайн, ни предательств». Алистер молчал. Потом сказал: «Хорошо. Но есть одно условие».

Она скрылась от всех, стала простым на первый взгляд человеком. Таким, каких все привыкли видеть на улицах города и не обращать внимания.

По желанию старого мага, она забрала с собой магический фолиант, так как, по словам мага, только она могла его по-настоящему защитить, и она это уже доказала.

Алистер пришёл к ней в ночь перед её уходом. Он принёс Кодекс — завёрнутый в тёмную ткань, перевязанный верёвкой, — и положил его на стол перед Мирой. «Возьми, — сказал он. — Он твой теперь». Мира посмотрела на него. «Почему?» — спросила она. «Потому что только ты можешь его защитить, — ответил Алистер. — Ты уже доказала это. Ты сражалась за него. Ты рисковала жизнью. Ты не отдала его врагу. Я знаю: ты справишься. Я знаю: ты сохранишь его. Я знаю: ты не используешь его во зло». Мира хотела возразить — сказать, что не хочет, что не может, что это слишком, — но Алистер поднял руку, останавливая её. «Слушай меня, Мирослава, — сказал он. — Этот фолиант — не просто книга. Это ответственность. Это бремя. Это крест, который ты будешь нести до конца своих дней — а твои дни, как ты знаешь, очень длинны. Но ты — единственная, кому я могу его доверить. Потому что ты — моя лучшая ученица. Потому что ты — та, в ком я вижу себя. Потому что ты — та, кто не сломается. Я верю тебе. Верю, как не верил никому. Не подведи меня».