Николай Стэф – Бункер штрафников (страница 5)

Борис, напротив, выглядел спокойным, даже расслабленным. Он сидел на ящике, откинувшись назад, и крутил флягу в руках, насвистывая какой-то старый мотив. Но его глаза выдавали его — они были настороженными, внимательными, они следили за каждым движением товарищей.

Линара не поднимала головы. Её руки лежали на панели, но пальцы не двигались — она замерла, будто компьютер, перегруженный информацией. Её лицо было бледным, под глазами залегла тень усталости.

Говорить было не о чем, и в то же время хотелось говорить обо всём сразу, чтобы заглушить эту тишину. Но слова не находились, они застревали где-то в горле, смешиваясь с усталостью.

Наконец, Калеб решился нарушить молчание. Он откинул забрало шлема и провёл рукой по лицу, стирая пот.

— Есть предложение, — сказал он тихо, но твёрдо.

Все посмотрели на него.

— Нас, как вы все понимаете, всё равно отправили сюда умирать, — продолжил он, оглядывая каждого. — И я бы хотел знать, в компании каких людей мне предстоит это сделать.

Он замолчал, давая им время осмыслить его слова.

— Давайте сыграем в «исповедь», — предложил он, не глядя ни на кого конкретно, будто обращаясь к стенам бункера. — Расскажем, как каждый из нас оказался в этом аду. Хоть узнаем, с кем умираем.

Тишина сгустилась. Борис усмехнулся, но не возразил. Он покрутил флягу в пальцах, потом убрал её обратно.

— Ладно, — буркнул он. — Только не ждите от меня слезливых историй. Я не умею плакать. У меня сухость глаз от армейского пайка.

— Я тоже не умею, — добавил Джинкс, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Я… я согласен.

Он отложил отвёртку и откинулся назад, прислонившись к стене. Его плечи опустились, и на мгновение он показался гораздо моложе, чем был — почти мальчишкой, которого засунули в броню и отправили на войну.

— Я… честно говоря, я даже не знаю, с чего начать, — признался он тихо, почти шёпотом.

Линара долго молчала, глядя на экран, будто надеясь, что там появится что-то, что избавит её от необходимости говорить. Потом она медленно кивнула.

— Я знала, что всё так закончится, — сказала она, и голос её звучал ровно. — Мне нечего скрывать.

Калеб кивнул, будто принимая их слова, складывая их в какую-то внутреннюю карту, которая помогала ему держаться. Он осмотрел каждого из них, пытаясь найти в их глазах хоть что-то, что могло бы дать ему надежду.

— Мы все здесь по разным причинам, — подытожил он. — Но теперь мы здесь. Вместе. И, наверное, это единственное, что у нас есть.

— Отличная мотивация, — буркнул Борис. — Мы здесь, и это всё, что у нас есть. Я чувствую себя героем.

— Ты, я так понял, всегда чувствуешь себя героем, — парировал Джинкс.

— Это потому, что я и есть герой, — усмехнулся Борис. — По крайней мере, в своих глазах.

— Ты и в своих глазах выглядишь как пьяный ветеран, — заметил Джинкс.

— Это лучший вид героя, — кивнул Борис. — У трезвых героев нет стиля.

Калеб посмотрел на каждого по очереди, задерживаясь взглядом на мгновение дольше, чем нужно, словно пытаясь запомнить лица, чтобы потом, если придётся, вспоминать их в темноте. Броня скрипела при каждом движении, системы жизнеобеспечения гудели, и где-то в глубине бункера что-то капало — мерно, равномерно, как секундомер, отсчитывающий время до их конца.

— Кто начнёт? — спросил он, и тишина снова наполнила отсек, но теперь она была другой — не такой гнетущей, потому что в ней уже жили их голоса, их истории, их маленькие признания перед лицом неизбежного.

— Ну раз желающий нет, то я первый и начну, - сказал Калеб.

Глава 2

Калеб откашлялся — звук в тесном отсеке прозвучал неожиданно громко, будто кто-то ударил по пустой жестяной банке. Бункер накренился, и это чувствовалось даже в тишине: стены давили, потолок нависал, а пол уходил под уклон, заставляя их сидеть, прижимаясь друг к другу, как пассажиры в переполненном лифте.

Его голос, когда он наконец заговорил, был глухим, безэмоциональным, словно он читал сводку с экрана, а не рассказывал о собственной жизни. Только пальцы, сжимающие край сиденья, выдавали напряжение — они побелели в местах, где металл перчатки соприкасался с металлом скамьи.

— Планета Нова 3, — произнёс он, глядя не на товарищей, а куда-то сквозь переборку, будто видел за ней не металл, а бескрайние поля, уходящие за горизонт. — Серая, но не мёртвая. Небо там было бледно-жёлтым, почти болезненным, а земля — тёмной и жирной, пахла прелостью и чем-то сладким. Там росли пшеница, кукуруза, какие-то местные злаки, названия которых я так и не запомнил. Фермы стояли на холмах, каждая — как маленький остров среди океана полей: домики с крышами из рифлёного металла, амбары, загоны для скота, ветряки, которые скрипели на ветру, будто жаловались на свою судьбу.

Он замолчал, и в тишине было слышно, как где-то в глубине бункера капает вода — мерно, как секундомер, отсчитывающий последние минуты. Кап-кап. Кап-кап. Джинкс вздрогнул при каждом звуке.

— Люди там жили просто: вставали с рассветом, работали до темноты, а по вечерам собирались у кого-нибудь на веранде, пили травяной чай и говорили о погоде, о семенах, о том, как починить насос. Они не хотели войны. Они вообще не хотели ничего, кроме того, чтобы их оставили в покое. Даже космические корабли, пролетающие над их головами, были для них чем-то далёким, почти мифическим. Как рассказы о драконах или о том, что Земля когда-то была зелёной.

Линара молча достала из нагрудного кармана потрёпанный блокнот и открыла его на чистой странице. Её пальцы, привыкшие к сенсорным панелям, неловко сжимали карандаш — она почти забыла, как писать от руки, но сейчас это казалось правильным, почти священным действием. Она начала записывать — не всё подряд, а отдельные фразы, те, что звучали особенно тяжело, будто в них пряталась правда, которую нельзя было потерять. «Фермы на холмах», «ветряки скрипят», «чай на веранде» — слова ложились на бумагу неровным, но твёрдым почерком.

Джинкс, не выпуская из рук гаечный ключ, крутил в пальцах маленькую гайку. Она щёлкала о металл, и этот тихий, ритмичный звук странным образом подчёркивал паузы в рассказе Калеба. Гайка перекатывалась с ладони на ладонь, как чётки, и Джинкс даже не смотрел на неё — его глаза были устремлены в стену напротив, где трещина в бетоне напоминала карту неизведанной страны.

Борис хмыкнул, откинулся назад и скрестил руки на груди. Его фляга лежала на коленях, и он машинально поглаживал её пальцами, как домашнее животное, которое могло в любой момент укусить.

— Фермеры, — протянул он с лёгкой насмешливой интонацией. — Вечно эти фермеры. То им посевную надо, то дожди не те, то трактор сломался. А тут — межзвёздная война, Ксерксы, биомасса…, и ты решил, что успеешь их всех вывезти на автобусе? Наверное, ты ещё и билеты им купил? Или у тебя был с собой складной автобус в кармане?

— У меня не было автобуса, — сухо ответил Калеб, не поднимая глаз.

— Жаль, — вздохнул Борис. — Автобус бы пригодился. Мы бы сейчас на нём уехали отсюда. Правда, не знаю, где бы мы нашли дорогу в этих джунглях. И водителя, который согласился бы везти нас через Ксерксов.

— Водитель был бы первым, кого съели, — заметил Джинкс, не отрываясь от гайки. — У него самая вкусная должность.

— У всех должностей вкусные, — хмыкнул Борис. — Вопрос, сколько времени тебя жуют.

Калеб даже не посмотрел на него. Он смотрел в ту точку на стене, где его взгляд нашёл невидимую цель — ту самую, которая маячила перед ним все эти месяцы, не давая покоя.

— Приказ был простой, — продолжил он тем же ровным голосом. — «Сравнять сектор с землёй. Враг не должен получить биомассу». Ксерксам всё равно, кого поглощать: коров, овец, коз или людей. Они перестраивают ДНК, встраивают свои структуры, делают из живых существ свои фабрики. Для них фермер — это просто набор белков и генов, который можно переплавить в очередного штурмовика или биореактор. Для них нет разницы между человеком и свиньёй. Мы все — просто удобрения. Разница только в том, сколько времени мы сопротивляемся.

Он на секунду замолчал, будто снова видел перед собой те поля, залитые предзакатным светом, и людей, которые ещё не знали, что их время почти истекло. Он видел их лица — загорелые, обветренные, с морщинками в уголках глаз от постоянного щура на солнце. Он видел их руки — грубые, покрытые мозолями, которые держали вилы и топоры, а не оружие. Руки, которые никогда не держали плазменной винтовки.

— Я видел эти поля, — тихо сказал он. — Видел, как ветер гонит волны по пшенице. Видел фермеров, которые стояли у ворот и смотрели на наши бронемашины, будто ждали, что мы скажем: «Всё в порядке, мы вас защитим». А я не мог их там бросить. Не мог нажать на кнопку и стереть их с карты, как будто их никогда не существовало. Я смотрел в их глаза, и я видел там надежду. Глупую, безнадёжную надежду на то, что кто-то придёт и спасёт их. И я был этим кем-то.

Джинкс перестал крутить гайку и поднял взгляд. Гайка замерла в его пальцах, и тишина стала глубже, почти осязаемой.

— Ты запросил подтверждение об эвакуации, — предположил он, скорее утверждая, чем спрашивая.

Калеб кивнул, и его броня скрипнула при этом движении — звук, похожий на стон умирающего механизма.

— В третий раз. Потом в четвёртый. Потом ещё раз. Я отправлял запросы по всем каналам: по шифрованной связи, по резервным частотам, даже пытался выйти на штаб через спутниковую сеть. Каждый раз система отвечала одно и то же: «Ожидайте подтверждения». А время шло. Я смотрел на таймер, и каждая секунда казалась вечностью. Я просил дать мне ещё час, хотя бы тридцать минут, чтобы собрать людей и вывести их к транспортникам. Но подтверждения не было.