Николай Соболев – Пулеметчик (страница 47)
Последней каплей стало напоминание о падении Парижской коммуны в результате банального разгильдяйства и неопытности, когда были оставлены без охраны ворота крепости, а Ленин дисциплину весьма уважал. И весь разговор я напоминал, что у нас нет современной теории ни государства, ни революции, отчего к концу беседы мы все больше удалялись от восстания и приближались к философии и, наконец, добрались до «кризиса физики».
– Сейчас происходит грандиозное переосмысление концепций, которое радикально повлияет на наши представления о Вселенной, – гнул я свою линию.
– Да, философия, как это ни печально, отстает тут от физики.
– А уж марксистская теория, кажется, об этом вообще не задумывается, хотя там поле как раз для материалистической диалектики.
– Вот возьмите и напишите! Вы же инженер, в физике понимаете гораздо лучше меня, юриста.
– Да какой из меня философ, смех один. Давайте я лучше вас познакомлю с одним гениальным ученым, он только что опубликовал несколько статей, научный мир невероятно взбудоражен.
– Гениальным? – скептически переспросил Старик и отставил пустую кружку.
– Ручаюсь. Собирайтесь, съездим в Цюрих на пару дней.
А вот будет смешно, если предсовнаркома Ленину в будущем выкатят премию мира, да еще если Лебедев проживет лет на пять дольше, эдак я попаду в «крестные» сразу к трем нобелевским лауреатам…
Вот тогда мою подоплеку точно наружу вытащат, все бельишко наизнанку вывернут, все скелеты из шкафов вытрясут, или я зря пугаюсь? Люди ведь склонны находить объяснения самым невероятным вещам…
Так совпало, что в Женеве по делам журнала «Революционная Россия» был и Чернов, оставшийся после отъезда Гоца в Палестину единственным редактором.
Кораблик весело вез нас по Женевскому озеру, кругом были туристы, санаторные страдальцы и трое ребят Вельяминова, отвечавших за безопасность.
– Как ваши отношения с эсдеками, Виктор?
– На удивление спокойно, я отношу это на счет вашего облагораживающего влияния.
– Это, скорее, результат совместных действий. Когда люди заняты настоящей, важной работой, им не до пустых склок.
– Да, утилитарная сторона очень помогает. Пусть это пока внешнее, механическое сочетание сил, без попытки более глубокого внутреннего сближения программных и тактических воззрений, как мечтает Натансон, но значительно лучше, чем грызня три-четыре года назад.
– Натансон? Он здесь? – я оторвался от поручней на прогулочной палубе и повернулся к Чернову.
– Да, недавно приехал.
– Мне кажется, зря, он здесь зачахнет, ему нужна живая борьба.
– Она всем нам нужна. Литературная полемика эмиграции кажется такой жалкой на фоне идущего самотеком движения протеста и манифестаций… Это же настоящая лавина, она захватывает своим потоком всех и вся… Вы как хотите, а я в ближайшее время намерен вернуться в Россию.
– И чем там будете заниматься?
– Да уж не террором, не беспокойтесь, Сосед. Пешехонов и Богораз ратуют за создание легальной партии и участие в Думе.
– Прекрасно, я как раз хотел обсудить с вами структуру движения в новых условиях. Я вижу так – нам надо сохранить сеть подпольных комитетов и не препятствовать им объединяться на местном уровне, как это сделали эсдеки и эсеры на Урале или в Туркестане.
– Я бы внес ограничение – объединяться только с левыми. К примеру, пресловутый Союз освобождения, с его крайне пестрым составом, его прямо-таки слепит солнце социализма, так какой смысл с ними объединяться?
– Согласен, но действовать совместно можно и без объединения. Кстати, как там поляки в этом смысле?
– Да как обычно, Пилсудский собачится с Дмовским, спорят, какая Польша нужна – независимая или автономная. Так я думаю, что пока у нас самодержавие, ни той ни другой не будет и спорить тут не о чем.
– Логично. А как ваши дела на селе?
Чернов поведал о проекте реорганизации всей сети, соединения мелких деревенских ячеек и отдельных агитаторов в союзы, имеющие связь с городскими организациями и в особенности с «практиками», о налаживании связи для одновременности действий и об их расширении. Очень хвалил газету – повсеместно, где ее читают, крестьяне теперь выставляют однородные требования, в духе программы-минимум Союза Правды. Рассказал и о кампании пассивного неповиновения, прямо-таки в духе Махатмы Ганди – бойкот помещиков, игнорирование требований и распоряжений властей, отказ от дачи рекрутов и даже от платежей податей. И точно так же, как мы в Иваново-Вознесенске, эсеры создавали «силовые» структуры, чтобы при необходимости не дать сломить сопротивление крестьян.
– А в артелях работаете?
– Там недовольства почти нет, их не поднять.
– Ну, это вы зря. На бунт, конечно, они не пойдут, но вот на выборы в Думу – за милую душу. И мне кажется, что как раз артели могут обеспечить продвижение наших кандидатов. Пошехонов и Богораз, говорите? Вот им и работа, пусть свяжутся с Савелием Губановым и готовят крестьян к выборам.
– Я поставлю вопрос на ЦК.
– Виктор, – я аккуратно взял его за локоть, – не хочу пугать, но у вас в ЦК два или три агента полиции.
– Кто??? – вскинулся Чернов.
– Спокойней, спокойней, – я вынул из кармана бумагу с описанием Кострова, добытую в свое время французскими анархистами. – Вот один, про двух других пока не могу сказать точно, но они есть.
– Но откуда вы знаете? Это очень серьезное обвинение!
– Не могу раскрывать источники, слишком опасно, – я твердо посмотрел ему в глаза.
Информацию Савинков добывал разными способами, а с недавних пор еще одним, довольно простым: никто здесь не брал в расчет прислугу. В Москве же и понемногу в других городах, где активно строились дома Жилищного общества, при них создавались, так сказать, кадровые агентства – горничные, полотеры, кухарки, ремонтники и другие специалисты. И на работников, прошедших школу в наших кварталах, был большой спрос в «лучших домах», поскольку наши доставляли куда меньше проблем, чем обычная прислуга. Вот и работали несколько специально подготовленных горничных в интересных семьях, снабжая нас очень полезными сведениями.
В Цюрих мы выехали только через три дня, пришлось писать статью, объясняющую соглашение с Грингмутом. Воспринято оно было очень по-разному, анархисты и эсеры-максималисты были возмущены, Брешко-Брешковская прямо грозилась разорвать меня на куски. Но что с этой фурии взять, если она каждую статью завершала призывом «Пожертвуй собой и уничтожь врага!»
Вот я и накорябал текст, в котором постарался объяснить, что такой подход чреват растратой самых лучших, молодых наших сил. Юношу можно отправить в партийную школу, дать набраться опыта в комитетах и типографиях на реальном и нужном деле и получить умелого и опытного товарища. А вместо этого он идет, убивает какого-нибудь козла в эполетах или мясника с Охотного и гниет потом на каторге, а то и дрыгается на виселице. И остается движение со стариками, призывающими к жертвенности, но почему-то без молодежи.
И что даже распоследний черносотенец тоже часть народа. И когда мы придем к власти, нам придется строить социалистическое государство с тем народом, какой есть, другого нам никто не даст. И будут вокруг жить, работать и даже служить в армии вот эти вот лавочники и приказчики, которых вы несколько лет назад убивали или призывали убивать. Так что мирно, агитацией и пропагандой, а кому не терпится повоевать – Земля большая, войны идут постоянно, мы готовы помочь набраться боевого опыта.
Эйнштейн с Лениным сразу после взаимного представления, что называется, зацепились языками и перестали обращать на меня внимание. Ну и хорошо, два умных человека всегда найдут о чем поговорить, а я отправился к оружейному мастеру и забрал пару давно заказанных цилиндров с внутренними перегородками – результат третьей уже попытки сделать глушитель. Первый был совсем ни к черту, второй получше, эти вроде ничего, но если будет время, сделаем в Москве улучшенные, главное, уже понятно, что да как.
Идея поговорить с Борисом в синематографе на Елоховской оказалась идиотской, в основном из-за того, что я старые кинотеатры представлял себе совсем иначе, по фильмам гораздо более позднего времени. Ругая себя недоделанным штирлицем, я с удивлением разглядывал хаотичное движение даже не зрителей, а праздной публики. Вход в фойе был бесплатный, отчего здесь прятались от летней жары, назначали свидания, строили глазки «милые, но падшие создания», на микроэстраде наяривал оркестрик и, как сказал Савинков, нам еще повезло – обычно перед сеансами исполнялись пошлые куплеты или тупые еврейские анекдоты.
– Как ремонт в Гнездниковском? – для разговора нам пришлось купить билеты и сесть в пустом еще кинозале, имевшем, на удивление, всего одну дверь – вход, он же выход.
– Отлично, собрали хорошую артель, уже приступили к работе. Часть того, что нам потребуется в деле, можно сейчас заложить за обрешетку в стенах.
– Случайно не обнаружат?
– Прикроем козлами, ведрами с известкой да краской. Кто в чистом мундире полезет проверять? А так спокойно, понемногу перетаскаем нужное. Ну и мы планируем растянуть ремонт месяца на три, до нужного дня.
– Во Владимире ваши люди есть? Поручите им узнать, пишет Зубатов книгу или нет.
– Э-э-э… А он должен писать книгу? – удивился Борис.
– Во всяком случае, я его об этом просил.