Николай Соболев – Пулеметчик (страница 49)

Плюнув, я запретил им вылезать дальше километра от Сокольников, уповая на то, что на ипподроме и просеках баррикады строить точно не будут.

Матрос не без помощи Наташи и участия Ян Цзюмина быстро поправлялся после ранения, и я покамест пристроил его лаборантом к Лебедеву и подумывал насчет того, чтобы определить в телохранители. И вообще, мой дом – моя крепость, квартира – это хорошо, но где тут забор в три метра? Где бункер? Где, в конце концов, пулеметная вышка?

Аристовы, у которых мы арендовали дачу, уже второй год подряд проводили лето в Ялте, и я написал им с предложением выкупить участок, ну и закинул такие же вопросы хозяевам соседних дач и начал думать, как должен выглядеть дом моей мечты.

– Да ладно, никто не узнает! Скажем, на Яузу ушли, к вечеру вернемся!

Сидеть в Сокольниках, когда в городе творятся такие дела, было невозможно, и Митька, презрев запрет, выбрался с Лятошинским в училище Фидлера рядом с Чистыми прудами – центр притяжения передовой молодежи. Тамошние реалисты еще весной образовали комитет и теперь сами решали, кого пускать в здание, а кого нет, отчего здесь уже который день подряд шли митинги.

Было страшно интересно. Вернее, интересно и страшновато. Митька не боялся, что влетит от Михал Дмитрича, знал на что шел, но вот оказаться в самой гуще революционеров, готовых прямо хоть сей секунд в бой с самодержавием, было стремно, не отпускало тянущее чувство в животе, как перед прыжком с обрыва в речку.

– Товарищи! Не следует отказываться от образования отряда или откладывать его образование под предлогом отсутствия оружия, – вещал с трибуны очередной оратор, с виду гимназист с едва пробившимися усиками, отмахивая для убедительности рукой. – Даже при отсутствии оружия, даже при личной неспособности к борьбе каждый из нас может принести громадную пользу восстанию, было бы желание работать!

Лятошинский пнул Митяя и показал на одетого с претензией человечка, что-то черкавшего карандашом в книжечке.

– Шпик небось, ораторов переписывает.

А говорящий все не унимался.

– Нельзя забывать, что лозунг восстания уже дан, восстание уже начато! Упуская сегодня удобный случай, мы оказываемся виновными в непростительной бездеятельности и пассивности, а это позор для всякого, кто стремится к свободе не на словах, а на деле! Решительность, энергия, немедленное использование всякого подходящего момента – таков сегодня первейший долг революционера!

– Москва большая, откуда сил на нее взять? – перебил его скептический голос из зала.

Митька присмотрелся – это явно был человек постарше, лет двадцати или двадцати двух, с гладкой бородкой – не поймешь, то ли недостаточный студент, то ли зажиточный мастеровой.

– За нами поднимется весь народ, и мы сметем самодержавие! – припечатал взмахом руки гимназист под одобрительное гудение зала, четверть которого составляли курсистки и гимназистки.

– Народ – это хорошо, но в городе две гренадерские дивизии, тридцать тысяч солдат! – гнул свое бородатый.

– Разагитируем! Желающие отправиться в казармы могут записываться в комитете на втором этаже!

– А подкрепления привезут? Гвардию из Питера? – на неверующего уже начали шикать, по залу поплыли шепотки: «Провокатор!»

– Дружинники железнодорожных мастерских захватят вокзалы, чем предотвратят доставку войск!

Бородатый только махнул рукой и пошел пробиваться на выход, следом за ним вышло еще несколько человек.

Революционные речи, наэлектризованное собрание, присутствие девушек и общий энтузиазм будоражили кровь, и Петька предложил проверить, куда делся бородатый «провокатор». Они с Митяем вывалились из зала в предвкушении погони, поимки, разоблачения и лавров от революционных товарищей, но делся он совсем недалеко – стоял тут же в коридоре у окна и о чем-то резко говорил с десятком реалистов, студентов и гимназистов. Где-то внизу пели «Марсельезу», чуть подальше еще одна группа передовой молодежи, озираясь и напуская на себя таинственность, хвасталась револьверами и спорила, какой лучше.

Ребята было сунулись посмотреть, но в аудитории раздался гомон, распахнулись двери, выскочил писавший в книжечку, ему вслед раздалось: «Держи шпика!» – и повалила толпа. Пока Митька соображал, что делать, Лятошинский рванул наперерез и успел поставить подножку. Тип грохнулся, на него тут же насели и под девичий визг скрутили.

Из соседней комнаты появился молодой человек с решительным взглядом серых глаз.

– В чем дело? – по тому, как он задавал вопросы, вернее, даже по тому, как на них отвечали, стало ясно, что это кто-то из руководителей.

– Шпика поймали! – загомонила молодежь.

– Кто таков? – сероглазый подошел к пойманному.

– Репортер, – ответил тот, пытаясь выпутаться из державших его рук. – В «Московском листке» служил, сейчас на «Известия» работаю. Да пустите же!

– Отпустите, никуда он не денется.

– Благодарю, – репортер принялся приводить в порядок раздерганную и помятую одежду и продолжил объяснения: – Можете справиться у господ Гиляровского и Дорошевича, они знают меня лично.

Дальше смотреть было уже не интересно, и только что гордившийся перед девчонками ловкой подножкой Лятошинский предпочел отойти в сторону, где на дверь соседнего класса вешали бумажку «Штаб восстания» и куда, закончив с репортером, двинулся сероглазый, но остановился на полпути.

– Надо, товарищи, какой-нибудь караул на входе организовать и проверять приходящих, а то черт знает что такое – мы восстание готовим, а тут кто ни попадя шляется! – он откинул прядь волос с высокого лба, и Митяй успел заметить, что на мизинце не хватает одной фаланги.

– И срочно печатать прокламации о переводе всеобщей забастовки в вооруженное восстание, печатать везде, где только можно, и распространять как можно шире.

– Вы бы лучше штаб перенесли, – подошел от окна бородатый, – тут же от Покровских казарм пять минут бегом! На Пресню, что ли, под защиту дружин.

– Сами разберемся, – неприязненно зыркнул сероглазый, но снизошел до объяснений: – Тут связь лучше.

– Ага, через полчаса обо всем будет известно в градоначальстве. Не удивлюсь, если уже сегодня Дубасов объявит город на положении чрезвычайной охраны.

До Сокольников Митька добрался уже в сумерках и, разумеется, получил втык и требование рассказать, где был и что видел.

– Да сколько там в казарме войск! – выпалил Митяй, когда Михаил Дмитриевич слово в слово повторил бородатого.

– Кстати, сколько? Вот вы, товарищ инсургент, знаете, каковы силы противника?

– Два полка, Екатеринославский и Самогитский! – бодро отрапортовал Митька, сам узнавший об этом только сегодня.

– А численность? То-то. И не два, а полтора – часть Екатеринославского в Кремле квартирует. И на Пресне точно было бы безопаснее, и дружины, и фабрики дядьев и дедушек.

– Каких еще дедушек?

– Этот твой, без мизинца который – Тимофей Алехин, племянник Прохорова, владельца Трехгорной мануфактуры, эсеровский боевик. Да-да, а ты как думал, оружие у рабочих дружин из воздуха взялось? Вот смотри, – продолжил Михал Дмитрич, – есть стачечный штаб, Московский совет рабочих уполномоченных, бастуют уже свыше трехсот тысяч человек. Но в бой Совет не рвется, а московским промышленникам надо вывернуть так, чтобы питерским конкурентам показать, что с Москвой необходимо считаться. Значит, что? Значит, непременно нужно восстание, а для него – свой собственный штаб, с баррикадами и прокламациями. А что при этом пропасть народа побьют, неважно, речь-то о деньгах, а не о людях.

Целый день Митяй разрывался между умом и сердцем – головой он понимал, что Михал Дмитрич прав, что всеобщей забастовкой можно добиться многого, но всем своим существом рвался туда, на Чистые пруды. Назавтра из города пришел Терентий и рассказал, что, кроме дневных шествий с красными флагами, ночью были сделаны налеты на оружейные магазины, из которых вынесли все огнестрельное. Не везде прошло удачно – два магазина сгорело, один отстояли владельцы и полиция, но теперь у революционеров появились не только ружья и револьверы, но и охотничьи карабины под армейский патрон, правда, не мосинки, а манлихеры и маузеры, поскольку продажа русских винтовок и огнеприпасов к ним была под запретом.

На третий день забежал Петька с новостями, что в городе введено чрезвычайное положение, на завтра назначено главное заседание штаба и зовут всех сочувствующих. И наутро Митька, как только стало возможно, рванул к Фидлеру.

В училище мало что изменилось, разве что на входе появился караул – гимназисты с ружьями, изо всех сил державшие себя решительно и серьезно, особенно перед девицами. И несколько десятков эсеровских боевиков и дружинников с фабрик, кое у кого за поясом в открытую торчали револьверы.

Встретивший его Петька взволнованно сообщил, что ночью в городе полицией схвачены члены штаба Марат, Леший и Лидин. В воздухе носились слова «товарищи», «восстание», «долг революционера», все были воодушевлены, а уж когда из двери с листочком «Штаб» вышел Алехин и прокричал, что в ответ на аресты принято решение о начале восстания, началось что-то невообразимое.

Но Митя вдруг вспомнил читанные книжки о революциях 1848 года и о Парижской коммуне и с удивлением понял, что здесь творится такое же брожение и неразбериха – очень много высоких слов, решительности и маловато организации, никто даже не позаботился свести собравшихся в отряды или выставить наблюдение, что вышло боком уже через полчаса.