Николай Соболев – Пулеметчик (страница 45)

Вечером многотысячная демонстрация подошла к таганской тюрьме, окруженной войсками, и потребовала освобождения политических заключенных. На место прибыл исполняющий должность губернатора Джунковский и под давлением толпы выпустил поначалу полсотни, а потом еще сотню арестованных – не помогли ни войска, ни собравшиеся поодаль группы черносотенцев.

А вот в тихой торговой Твери «патриоты», наоборот, сумели навязать свою власть – сначала пытались ворваться в городскую управу, потом на глазах полиции и драгун подожгли ее, выбежавших из горящего здания земцев били чем попадя, кидали в них камни… Двадцать пять человек попали в больницы, про убитых точных данных нет, «истинно русские» при полном попустительстве полиции устроили ликование по всему городу и запугивали всех, кто им подвернулся.

В пролетарских центрах Союз русского народа ограничился большими митингами, на которых упирали на то, что все еще только начинается, а в Киеве и многих городах черты оседлости шествия с красными знаменами и бантами привели к серьезным столкновениям с черной сотней, стрельбе, киданию бомб, а дней через десять по России прошла волна погромов.

– Кто? К кому? – удивление сотрудника черносотенной редакции было столь велико, что он и не пытался его скрыть. – Подождите, я доложу…

В университетскую типографию на Страстном я пришел по обыкновению пешком – полчаса по бульварам, и я у двухэтажного дома с колоннами в стиле московского классицизма. Нужна мне была не сама типография, а редакция «Московских ведомостей», а еще точнее, ее глава Владимир Грингмут, монархист и русский националист немецкого происхождения.

Внутри все выглядело стандартно для газеты: в большом зале несколько островков из составленных по четыре стола, за которыми строчили репортеры и фельетонисты, бросая на меня заинтересованные взгляды, высоченные, в потолок, полки с множеством ячеек, шкафы-картотеки, парочка бюро, деревянные панели на стенах…

– Кто? Ко мне? – раздалось из неплотно прикрытой двери в кабинет и далее решительное: – Проси!

Действительный статский советник Грингмут выглядел солидным московским барином: в меру упитан, брит налысо, при непременной бородке, со складочкой между бровями над крупным носом. Под стать ему был и кабинет со здоровенным (и как его сюда вообще затащили) дубовым столом и тяжелыми креслами.

– Чем обязан? – не слишком приветливо начал Владимир Андреевич.

– Добрый день! Я бы хотел поговорить о совместном заявлении.

– О совместном? Вы же этот, конституционный демократ, – с отчетливой брезгливостью выговорил редактор.

– Гораздо, гораздо хуже. Я социалист, сионист и почти анархист. Но я считаю, что у нас хватает общего и мы вполне можем договориться.

– Что общего может быть у…

– Например, всеобщее начальное образование, – перебил я начавшего заводиться монархиста.

– Этого слишком мало. Вы желаете парламентаризма, а это означает власть безответственных говорунов и демагогов!

– Полностью согласен. И это наш второй общий пункт.

– Погодите, вы что же, против созыва Думы? – Помнится мне, была поговорка «удивил – значит победил!».

– Думу созовут, хотим мы того или нет. Но вот буржуазный парламент, где депутаты голосуют не по велению народа, а по решению партий, мне не нравится.

– А местное самоуправление? Как с ним?

– Целиком и полностью за него. И это уже три.

– Хм. Но вы же поддерживаете евреев, вы же сионист?

– Сионист. Только я поддерживаю не евреев, а их переселение в Палестину. Разве плохо будет, если евреи переедут в свое собственное государство и будут там жить по своим законам?

– Неожиданная точка зрения. Но вряд ли туда переедут еврейские банкиры, сосущие жизненные соки России.

– Ну так это и наши враги тоже. Только не потому, что евреи, а потому, что финансовые капиталисты.

– Ну да, вы же социалист, – саркастически проскрипел Грингмут, – вы за то, чтобы все имели одинаковую работу и одинаковый заработок.

– Чушь собачья, уж простите за резкость. Нет, наверняка есть какие-нибудь дураки и среди социалистов, считающие уравниловку благом…

– Как? Как вы сказали? Уравниловку?

– Да, когда всем одинаково плохо. А нужно, чтобы всем было хорошо.

– Я, с вашего позволения, использую это слово?

– Да бога ради! Я патентую изобретения, а не слова. Так вот, уравниловка экономически неэффективна.

Грингмут медленно кивнул.

– И в том, что Россия не должна зависеть от поддержки иноземных держав, мы тоже сходимся.

– Хорошо, так о чем же вы хотите заявление?

– Я думаю, Владимир Андреевич, вы согласитесь, что страна стоит на пороге больших потрясений.

– Да, внутренние и внешние враги России поднимают явный бунт против царя, и это может закончиться большой кровью.

– Вот именно крови и хотелось бы избежать. А в условиях, когда с одной стороны малообразованные рабочие, а с другой – невежественные охотнорядцы, любая искра может привести к столкновениям, как это недавно случилось на Триумфальной. Я знаю, что вы ратуете за мирные и законные средства борьбы, и если такое заявление спасет хотя бы нескольких человек, нам зачтется, – я ткнул пальцем вверх. – Вот, ознакомьтесь, это черновик.

– «…имея принципиально разные взгляды… сходимся на недопущении кровопролития… – начал читать вслух Грингмут, – всякий, кто борется за известную идею… не будет убивать… Да будет стыдно тому, кто подумает поднять братоубийственную руку против своего врага… Позорное пятно на свое дело…» Неплохо, но надо кое-что добавить. Например, что идущий на убийство тем самым расписывается в том, что не верит в торжество своей идеи. И еще, пожалуй, что действительно жизнеспособная идея может орошаться кровью только своих приверженцев.

– Конечно. Думаю, дня за три мы согласуем текст, а потом опубликуем его и в легальных, и в нелегальных газетах.

Москва встретила сахалинского героя патриотической толпой, а городская управа принялась сразу таскать Медведника по банкетам и митингам. Егор выступал с речами, особенно упирая на то, что партизанское движение было инициативой снизу, тонко намекая, что власти остров, мягко говоря, профукали.

После недельного вихря встретились и мы – Жилищное общество преподнесло «освободителю Сахалина» квартирку в Марьиной Роще, на которую москвичи собрали по подписке.

– Ну, с возвращением, все получилось! – поздравил я сильно повзрослевшего и посуровевшего Медведника.

– Да-с, господин прапорщик, позвольте вас обнять! – присоединился Красин, улыбаясь во все тридцать два зуба.

Тренькнул дверной звонок, в квартиру ввалился ночной сторож. В недавно введенной темно-синей форме с нашивкой десятника и буквами «М. Ж. О.» на спине, да еще с унтер-офицерскими усами Савинков был неузнаваем.

– Здорово, молодец! Орел! – похлопал он Медведника по спине.

Егор вяло отмахивался – и умаялся, и пережить ему на Дальнем Востоке пришлось много. Даже мне, повидавшему немало крови на экранах, видео с казнями заложников, было не по себе от привезенных фотографий со зверствами японцев, что уж говорить о нынешней публике. Ничего, ничего, встанет еще Порт-Артур кое-кому поперек глотки. Главное – Маньчжурию сохранили и дорога полноценно работает, хоть и до Владивостока.

– Что дальше делать думаешь?

– Пока не знаю. Меня вон, в Петербург тащат, чуть ли не сам император будет «Георгием» награждать.

Мы переглянулись – похоже, все может получиться даже лучше, чем планировалось.

– Удачно, Исполком хотел предложить тебе стать офицером.

– Зачем еще? Я и так навоевался, – поморщился Егор.

– Нам очень нужны люди с военным образованием, да еще с авторитетом в армии.

– Да кто меня в училище примет?

– Пусть только попробуют не принять! – ернически заявил Красин и вытащил составленную Муравским справку. – Вот, смотри: «Прапорщики, удостоившиеся получить орден Святого Георгия, одновременно с сим могут быть за боевые отличия производимы в подпоручики, корнеты или хорунжие, и в таком случае они получают право на дальнейшее производство в чины как в мирное, так и в военное время, не обязываясь держать офицерского экзамена».

– Попроси императора, когда он тебя награждать будет, – свернул бумагу Красин. – Так, мол, и так, с детства мечтал о стезе военного, желаю сдать экзамены за курс Алексеевского училища и положить живот за веру, царя и отечество.

– Почему Алексеевского?

– Ну, питерские училища слишком снобские, а тут, в Москве, поспокойнее.

– Не, не потяну, как я курс пройду?

– У тебя же гимназия? – спросил я.

Егор кивнул и добавил:

– И два курса университета.

– Ну вот, значит, больше половины предметов зачтут сразу. На остальные найдем тебе толковых учителей, через годик сдашь экзамен и вуаля – поручик! А так как ты Георгиевский кавалер, то после года службы можешь испросить повышения. То есть через два года ты – хоп! – и штабс-капитан.

– Угу, и законопатят меня служить в какойнибудь Нерчинск.

– Служить будешь в разведочном отделении Главного штаба, это я беру на себя. В общем, подумай, решение за тобой, согласишься – падай в ножки императору, мы всем, чем можем, пособим.

Егор только махнул рукой.

– Ладно, с этим закончили, теперь вот что. Никитич и Крамер меня прямо задергали, так в дело рвутся, вот время и пришло, – я вынул из принесенного с собой тубуса кусок трикотажа, кальку и положил на стол. – Для начала нужно нашить полсотни таких вот шапочек, вот выкройка.