Николай Соболев – Мухосранские саги и другие дурацкие истории (страница 39)
На углу Большой Академической и Космонавта Волкова и по сей день стоит школа, сейчас там нерезкий длинный съезд, а в те годы были два не очень плавных поворота на участке в 150 метров. И вот вхожу я в первый вираж и вижу, что по теплому весеннему времени школьников выгнали на субботник: на тротуаре стоит спинами к дороге стайка девиц с метелками и вениками. Как старшеклассницы одевались, многие помнят, этим фетишем не одному поколению мозги покорежило, то есть зрелище уже само по себе вполне завлекательное.
А еще советская власть йок, и в школьной форме появляются разные вольности, особенно касаемо длинны юбок. И ровно в тот момент, когда я проделал первый вираж и начал заруливать во второй, все девицы как по команде наклоняются (спиной к дороге, ага) и начинают подметать.
Как я тогда прямиком в ЦНИИ «Электроника» не въехал — уму непостижимо, наверное, ангел-хранитель отвел.
РУБАХИ НА БИНТЫ!
Помимо богатырского сложения, Теша обладал и невероятной мощи басом. Как-то раз он позвал гостей, а в ожидании сел на подоконник девятиэтажки и пел песни под гитару. Так гости промахнулись на два дома — были уверены, что знакомый голос доносится из ближнего.
В байдарочных походах к Теше обычно подсаживали самого слабосильного, ибо Теша греб даже не за двоих, а за троих. В тот раз ему достался задохлик и ботаник Паша, существо невладелое. Он, к примеру, мог полчаса флегматично наблюдать за тем, как вся группа разыскивает хозяина одинокого кеда, оставшегося после сворачивания лагеря, и только в самом конце сообразить, что это его обувка.
Вот их и впихнули в одну байдарку.
Хорошим это не кончилось.
Для начала Паша, страдавший от собственной бесполезности, встал утром, взял топор и пошел рубить дрова. И отрубил себе ногу. Ну, не совсем, но тяпнул изрядно. А маршрут непростой, до ближайшего фельдшера грести как минимум два дня, так что промыли, забинтовали, и в байдарку/из байдарки его грузил/вынимал Теша.
Потом весьма удачно пропороли на пороге три днища из шести, пришлось клеить. А резиновый клей в те благословенные годы продавали почему-то в стеклянных бутылочках с узким горлом. И вот стоит Теша, держит своей лапищей пузерек вверх ногами и смотрит, как из него тоооооненькой струйкой меееедленно сочится резиновая сопля.
— Теша, — внезапно шутит сидящий на пеньке одноногий Паша, — а ты сожми бутылочку, выдави клей!
Теша хмыкает и сжимает.
Бутылочка лопается.
Все в полном ступоре глядят на тешину лапу, полную клея, осколков и крови. Единственным, кто не растерялся, был сам Теша, он немедля сунул руку в воду и громовым басом процитировал песню Юрия Аделунга:
— Рубахи на бинты! Бог даст, не околеем!
Забинтовали и Тешу. Таким образом, в составе группы образовалась «байдарка инвалидов», где Теша читал вслух, если правильно помню, «Курс теоретической физики», а грести пришлось Паше.
И поделом — не лезь под руку с шуточками.
СНЫ, СТРОЯК, ФЕСТИВАЛЬ
За стройотряды я не только 37 выговоров получил, но чуть было нервный срыв не заработал.
После комиссарства в 1984 году, когда мы весело, с шутками-прибаутками и под внезапно взлетевшего к вершинам популярности Розенбаума строили железнодорожные пути на станции Узуново, комсомольское начальство решило, что я достоин должности командира ССО.
Будь это тот же строительно-монтажный поезд или даже кровельные работы, я бы вытянул. Но командовать довелось в 1985 году, причем в Москве.
Ужас заключался в сочетании трех факторов:
— в Москве проходил Всемирный фестиваль молодежи и студентов;
— отряд был набран исключительно из студентов-москвичей;
— отряд находился строго на казарменном положении.
Ну вы поняли, да? Сорок здоровых лбов, которым до дому полчаса-час на метро, вынуждены обитать в приспособленной под общежитие школе, питаться вместо маминых котлет столовскими, а по вечерам в лучшем случае смотреть один телевизор, а вовсе не видаки. Это при том, что в отрядах Олимпиады-80 такого маразма не водилось, жили по домам. Естественно, укрепление дисциплины пошло лесом, остановить процесс я не пытался и вопреки строгим приказам и указаниям втихаря отпускал по 4–5 человек в день «навестить родных».
Месяц мы проработали туда-сюда, но потом начался фестиваль.
На основе опыта олимпийских отрядов, бойцов которых гоняли сидеть на пустовавших из-за бойкота спортивных трибунах, при МГК ВЛКСМ создали т. н. «службу заполнения залов» и мы часть срока ССО изображали восторженную советскую молодежь. Порой там бывало интересно и весело, но хватало и занудных мероприятий.
И если строительные работы и вообще созидательный труд кое-как способствовали управляемости и вменяемости бойцов, то десять фестивальных дней разболтали их вконец. Возвращаться после песен-плясок к раствору и арматуре так себе идея, народ забил большой болт и начал откровенно сбегать в самоволки. Так что в августе мы с комиссаром и мастером отряда следили только за тем, чтобы никто не убился и не выкинул какой-нибудь запредельный фортель.
Задергали нас до того, что мастер мне рассказывал — «вижу, как кран подает бадью к окну шестого этажа, как бойцы накидывают в нее мусор, как кран начинает отводить бадью и как она вытягивает из окна зацепившегося рукавицей. И одна только мысль — так тебе, суке, и надо, будешь знать, как ТБ нарушать! А потом холодный пот по спине и ватные ноги, когда бадья уехала с рукавицей, а боец остался на месте.»
Под конец мы уже просто рычали на людей и только считали дни до окончания. В предпоследний день мне приснилось нечто приятное и на этой волне я сумел завершить работу нашего ССО ко всеобщему удовольствию.
А через неделю, когда малость отошел от нервяка, внезапно вспомнил, что же мне это такое хорошее приснилось — стоит мой отряд вдоль кирпичной стенки, а я их из пулемета поливаю…
САМЫЙ ТЯЖЕЛЫЙ ПОХОД
Самый тяжелый поход в моей туристской карьере был всего лишь «единичкой», то есть первой категории сложности (так-то их шесть плюс внекатегорийные маршруты).
Горная речка, если целиком — третья категория, если без верховий — вторая, без верховий и низовий — первая. Кому-то из наших требовалось выходить норматив в качестве руководителя группы на «единичке», вот ее и выбрали. Тем более коллеги из местного турклуба давно зазывали — приезжайте, горы, воздух, реки, такие места покажем!
До большого города нас довез поезд, там встретили, весело перекидали снарягу и байдарки в грузовик и часа через три-четыре выгрузили на берегу.
Первое подозрение возникло у нас при проезде последнего населенного пункта, перед которым стояла табличка «Ахмета». Полезли в карту — а у нас она специфическая, только река и ориентиры на берегу. Развернули небольшой атлас — мамадарагая. Абстрактная речка Алазань сразу приобрела глубину и трехмерность, ибо по ее берегам стояли села с такими знакомыми названиями Напареули, Цинандали, Ахашени, Вазисубани, Мукузани, Кварели, Гурджаани.
Переглянулись мы, а делать-то нечего…
Спустили байды на воду, помахали коллегам и вниз. А кругом виноградники, благорастворение воздухов и полноценная эпоха дружбы народов, самое начало 80-х годов. И как только нос головной байдарки ткнулся в берег на предмет стоянки, минут через пять из рядов лозы появился местный житель, сущий абрек по виду:
— Кто будете?
— Туристы, из Москвы.
— Вай ме! Москва! Гости!
И привет. Фокус в том, что собственно долина вся засажена виноградом, села лепятся к предгорьям и от них до реки километров пять, а то и больше. Поэтому у работавших на виноградниках еды с собой было немного и они очень убивались, что не могли нас угостить, как положено и наперебой звали заночевать у них в доме.
А вот вина у них хватало. На всех. На каждой стоянке. Причем если не успевали как следует напоить с вечера, то притаскивали к утру, когда мы снимались с лагеря (правда, уже с закусью).
Поэтому дальнейший поход проходил так: у байдарки четыре носа и все небо в веслах. Как не убились — решительно не понимаю. В себя пришли только в поезде, уже под Кутаиси.
СПРАВКА О РАБОТЕ В КОЛХОЗЕ
В летние трудовые лагеря наша школа ездила в Прибалтику — мы пололи морковку недалеко от литовского Плинкшая, а за год до того предыдущий выпуск окучивал картошку в эстонском «ХХ aastat ilma saagita» nimeline kolhoos.
Действие происходило между Пярну и Тарту, в матерой глубинке, колхоз самый обычный, в нем даже руководящие товарищи русским языком владели, скажем так, в пределах утилитарного минимума. К примеру, местные считали, что у Андрея Гржимайло-Ярко не двойная фамилия, а двойное имя, и величали его Ярко-Андрей.
Вот ему под конец трудлагеря заботливые одноклассники и соорудили эпическую справку. Нашли в правлении стоявшую без дела машинку с русским шрифтом, выпросили бланк колхоза (отношения были вполне доброжелательными), нашлепали текст и с чистыми глазами отнесли на подпись председателю. Тот поглядел, увидел даты и спросил:
— Срок рабоота?
— Да-да, — подтвердили малолетние негодяи.
Председатель расписался, секретарь шлепнула колхозную печать и Андрею выдали документ, гласивший, что с такого-то июля по такое-то августа 1976 года т. Гржимайло работал в поименованном колхозе… мерином.
КОЛЯ И КАМУФЛЯЖ
Мальчик Коля С., уроженец Арбата, с детства фанател по маскировочной форме. Об этом даже в книгах писали («Рюмка студеного счастья», главы 8 и 11).