Николай Соболев – Белый генерал. Большой концерт (страница 28)
— Вы такой же азартный игрок, как и я, Михаил Дмитриевич. Мы с вами не можем жить без риска.
— По-видимому, так, — согласился я. — Риск риском, но на что вы живете?
Сергей смутился. Он махнул своему напарнику, чтобы тот опустил револьвер.
— Давайте опустим вопрос об источниках моих доходов. Вы же не думаете, что я заявился к вам посреди ночи, чтобы ограбить?
— А зачем же еще?
— Мне нужна ваша жизнь, генерал.
Чертов фанатик, он произнес это так равнодушно, будто все уже решено. Все правильно я понял: прототип Раскольникова решил пощупать пределы своего прав.
Я вздрогнул: Стасси! Знают ли налетчики, что наверху укрылась Романова, племянница Императора? С них станется расправиться и с ней.
— Даме наверху ничто не угрожает? — осторожно спросил, ожидая ответа с содроганием.
— Я же сказал вам, что мы не каннибалы.
От сердца отлегло, но в душе поднималась волна ярости.
— Вульгарные честолюбцы или кровавые идеалисты нечаевского типа — вот вы кто! Чего же вы ждете? К чему все эти пустые разговоры? Не изображайте из себя опереточного злодея. Стреляйте!
— Немного терпения, генерал. Ночь только началась, времени у нас предостаточно. Я хочу, чтобы вы поняли мои мотивы.
— Бред!
Кравчинский поднял свободную от оружия руку, дуло его пистолета все также было направлено на меня.
— Я все объясню, — чуть взволновано сказал он, изменяя своему спокойствию. — Понимаете, ваше убийство произведет дурное впечатление в Европе…
— Боитесь за свое комфортное существование? — съязвил я, испытывая раздражение от этой сцены, от этого типа, которому обязательно нужно покрасоваться перед самим собой.
— Пожалуйста, не перебивайте, дайте мне закончить свою мысль, — заговорил он возбужденно. — Лично я ничего не боюсь и даже, признаюсь вам, был против решения о вашем устранении. Я восхищаюсь вами, чтоб вы знали. Но товарищи считают иначе. Ваше возвращение в Россию с Балкан вызвало дурную реакцию с точки зрения наших целей: вместо революционного подъема мы столкнулись с возбужденным славянофильским патриотизмом. Теперь ваша речь в Париже. Она еще больше захлестнет обывателя ненужными мечтами. Русские столь падки на чувства…
Я согласно кивнул головой — впервые за все время пребывания в обществе этого мерзавца:
— Россия — единственная страна в Европе, где достаточно идеализма, чтобы воевать из-за чувства. Её народ не уклоняется от жертв за веру и братство.
Кравчинский вскочил с кресла.
— А надо иное! Россию нужно изменить!
— Вы говорите так, — с насмешкой сказал я, — будто существующая Россия вас не устраивает, вы хотите ее переделать по своим лекалам, под те мифы, которые навеял вам воздух Европы. Вы видите в Отчизне квинтэссенцию мерзостей. Отчего же вы не замечаете, что в вашей хваленой Европе этих мерзостей с избытком?
— Меня не интересует Европа, мои думы посвящены России, — патетично соврал Кравчинский, плюхаясь обратно в кресло.
Соврал, соврал — я знал, да и сам он признавался, что лез в европейские дела с большой охотой.
— А как же Босния, Италия?..
Он понял, что я его подловил и возмутился:
— Довольно теорий, мы уклонились. Итак, повторю, с чего начал: мне нужно, чтобы вас не стало, но убивать вас означает подставить все революционное движение. Какой же выход? Вам нужно застрелиться! Это всколыхнет страну! Во всем обвинят самодержавие!
Я было расхохотался, но тут же захлопнул рот. Он не шутил!
Кравчинский кивнул своему напарнику:
— Джузеппе!
Угрюмый молчун-краснорубашечник, не сказавший ни слова, пока мы дискутировали, демонстративно отщелкнул барабан револьвера, высыпал на пол все патроны кроме одного, защелкнул оружие и положил на стол. Дуло пистолета убийцы Мезинцева все также смотрело на меня.
— Без глупостей, генерал. Любое неверное движение, и я выстрелю.
— Вы меня не заставите! Самоубийство — грех!
Он мерзко ощерился, мигом утратив обаятельный вид.
— Подумайте о вашей даме наверху!
Наверху, от лестничной площадки, послышался сдавленный женский вскрик. Стасси! Она подслушивала!
— Подлец!!!
Я дернулся, но Кравчинский повел дулом пистолета и кивнул головой на лежащий на столе револьвер.
— Спокойно, генерал!
Я почувствовал, как он взял управление телом на себя.
— Итак, ваше решение, Михаил Дмитриевич? — надавил на меня Кравчинский.
Куда клонит Дядя Вася?
Кравчинский растерялся. Как-то жалко и криво улыбнувшись, он тихо сказал:
— Извольте!
Если в своей прошлой жизни Дядя Вася и не знал про нож для апельсина, то уже имел возможность наблюдать, как я им пользовался. Но на кой-черт ему комедию ломать с этикетом⁈
— Джузеппе, помоги генералу.
Итальянец подошел к сервировочному столику и беспомощно развел руками.
Дядя Вася нарочито медленно встал и сместился к столику, к большой коробке со столовыми приборами. Наклонился, разглядывая их, коснулся рукой одной из вилок.
Он говорил, по-моему, несколько юродствующе, но завораживающе — Кравчинский и Джузеппе замерли, уставились на него с недоумением, не замечая, что генерал ухватился вовсе не за прибор для разделки апельсина, а за вилку для лимона. В Ментоне, славящимся своими цитрусами, их постоянно подавали к столу, и сервировочная вилка была обязательным атрибутом. Она выглядела в данных обстоятельствах как оружие — два узких зубца длиною как лезвие десертного ножа, но чем она поможет против пистолета?
Дядя Вася взвесил золотой столовый прибор в руке…
И вдруг с резкого разворота метнул его в Кравчинского!
Сцапал еще один, тут же дернул на себя Джузеппе и прикрылся его телом.
Выстрела не последовало, Кравчинский замер. Генерал, приставив острие к горлу итальянца, толкнул его в сторону кресла, плотно держась за спиной.
Вилка по рукоять вошла в грудь Кравчинского.
Бах! Бах! — грохнули выстрелы в саду.
Кравчинский пытался подняться, но генерал резким ударом вышиб дух из итальянца и бросил лохматого на террориста, рука с револьвером бессильно упала.
Дядя Вася вырвал пистолет и взял на прицел дверь в сад.