Николай Соболев – Белый генерал. Большой концерт (страница 27)
Я зашел в спальню.
Кровать с балдахином была настолько велика, что я не сразу разглядел в полумраке женскую фигуру. Желания Стасси можно было не уточнять, она решила пойти ва-банк.
А я… растерялся. Замер у входа, не осмеливаясь сделать и шагу.
— Так, ты тут разбирайся, а я пойду, — деликатно самоудалился Дядя Вася.
Его слова вывели меня из оцепенения, я рванул ворот мундира с такой силой, что пуговица выстрелила куда-то в угол, дзынькнув о металл. Туда же полетел и сам мундир, а следом вся остальная одежда, и вот я уже сжимал Стасси в объятиях и покрывал ее поцелуями.
Но…
— Мне щекотно! — уперлась она в меня ручками.
Первый раз в жизни я проклинал свою гордость, свои щекобарды! Однако, если желания мужчины и женщины совпадают, их ничто не остановит. После нескольких экспериментов мы нашли обоюдно комфортные способы наслаждаться друг другом.
Ее губы заставили позабыть обо все на свете, мои глаза видели все и не видели ничего, кровь стучала в висках, пыл нарастал — я терпеливо привлекал Стасси к себе, а она то ускользала, то приникала ко мне, смелела, покорялась все более и более откровенным ласкам. Ее неопытность любовницы подкупала своей невинностью, распаляла, мне хотелось быть учителем и подопытным кроликом своей ученицы — вместе у нас получалось все лучше и лучше, наконец, мы достигли финала, сладкая истома разлилась по моему телу, а Стасси била легкая дрожь — какое блаженство чувствовать себя Мужчиной!
— Как хорошо, — прошептала Стасси.
Раскинувшись на огромном ложе, мы постепенно приходили в себя. Моя рука продолжала ласкать стройное, как тростиночка, тело, ее талию, казалось, можно было заключить в кольцо из ладоней.
— Налей вина, — она слабо показала рукой за изголовье.
Бутылка шампанского на льду в серебряном ведерке — что лучше него подойдет, чтобы отпраздновать победу, восстановить силы и страсть?
День разгорался, солнце все смелее прорывалось сквозь решетчатые ставни, воюя с таинственным полусумраком спальни, открывало мне все новые и новые подробности — небольшую крепкую грудь, точеную ножку с аккуратными пальчиками, изящный изгиб бедра… Мы не торопились покинуть постель. Мы думали лишь о любви, и шампанское оказалось кстати.
Время летело незаметно, нам не хотелось разрывать объятий. Словно потерпевшие кораблекрушение, дождавшиеся спасительного дождя, мы пили и пили друг друга, понимая, что очень скоро все закончится, что жизнь безжалостно разлучит нас.
— Меня окружают люди, прикрывающие свое ничтожество громкими титулами, — с горечью сказала Стасси в перерывах между ласками. — Порой я испытываю к себе глубокое отвращение, доходящее до ненависти — какую пустую жизнь я веду, бесцельную, праздную, лишенную надежды. От меня ждут лишь одного — наследника. Стельная корова в золотых яслях — вот мой удел. Такое отчаяние порой накатывает, такое желание вырваться из реальности этого кошмара… Невозможно.
Я поцеловал ее голову и внезапно уловил тонкий аромат духов. Он напомнил мне о маме, о ее нежности и заботе. О том, как она при всяком удобном случае отправляла мне ящичек с набором одеколонов, хорошо зная о моей тайной слабости. Это воспоминание вызвало желание поделиться со Стасси своей бедой. Она приняла его безропотно, несмотря на неуместность, обвила меня руками, осыпала лицо поцелуями, принося успокоение. Мы начали с того, что подарили друг другу тела, а закончили тем, что открыли свои раны. Все барьеры рухнули. Почти… Мы все еще оставались скованы законом, долгом и церковью. И с этим ничего поделать нельзя. Нам не суждено быть вместе — надо мной тяготеет церковный приговор, пожизненное безбрачие*, а про герцогиню и не о чем говорить, ее путы покрепче стальных цепей.
О чем я думаю? К чему мечтания о невозможном? Ребяческая наивность — таков мой удел в любви, если верить друзьям.
Ближе к вечеру пришел голод. Можно было бы его утолить, приказав слугам накрыть ужин в столовой, но Стасси хотела другого.
— Ты похитил меня, мой Робин Гуд, и теперь обязан кормить в самых злачных местах Ментона. Хочу в тратторию! — она покинула кровать с божественной кошачьей грацией и потянулась за одеждой.
— Тебе не нужно возвращаться?
— Наплевать, — сверкнула Стасси зелеными глазами. — Совру, что застряла в Монако, или еще что-нибудь придумаю. Траттория! И обязательно с макаронами. Я научу тебя, как их едят в Палермо и Неаполе.
Искомая едальня — и безопасная, ибо вряд ли тут можно наткнуться на знакомых! — нашлась неподалеку, и, конечно, «злачной» ее могли назвать лишь утонченные аристократы — Стасси волне удовлетворили низкие потолки, закопченные стены и глиняная посуда, чтобы считать, что приключение состоялось. Как по мне, французским итальянцам можно позавидовать — приличное заведение для местных торговцев с весьма достойным ассортиментом. Нам подали омлет с трюфелями из Пьемонта, сезон которых только начался, лапшу с соусом песто, лигурийский сыр, пышный домашний хлеб, ароматное оливковое масло и кувшин домашнего вина. Стасси так осмелела, что сняла вуаль и, дурачась, показывала мне, как неаполитанцы с присвистом всасывают в рот макаронины. Мы хохотали с набитым ртом, позабыв о манерах.
Но когда мы добрались до лимонного пирога, Дядя Вася прервал нашу идиллию:
Я периодически оглядывал зал, но, увлеченный Стасси, лишь скользил взглядом по посетителям таверны, а оказывается, моя чертовщина бдила и замечала все, что видели мои же глаза. Упомянутый генералом человек явно выделялся на общем фоне лохматой бородой, свисающими до плеч космами и характерной красной блузой гарибальдийцев, воротник которой предательски выглядывал из-под потрепанного длинного плаща. Заметив, что я начал на него коситься, он быстро допил свое вино, бросил на стол мелкие монеты и исчез.
Что ему от нас было нужно? Я не придал значения этой встречи и, как оказалось, совершенно напрасно.
Два дня безоблачного счастья пролетели как один час, мы позабыли обо всем и даже пропустили вечерний поезд из Вентимильи, на котором Стасси собиралась вернуться в Канны. Она нисколько не расстроилась:
— Франц ни о чем другом не думает, кроме как о своем здоровье, и привык к моим отлучкам. Еще одна ночь в твоих объятьях — о чем еще мечтать?
С объятиями не задалось, в ночной тишине, когда, казалось бы, все слуги давно разошлись, снизу послышался какой-то шум — стуки, звон стекла. Я всполошился:
— Побудь наверху, дорогая, я схожу проверю.
Стасси беззаботно рассмеялась, но спорить не стала.
Я накинул рубашку, взял в руки спиртовую лампу и двинулся к лестнице.
На площадке замер, прислушиваясь. Тишина, лишь моя тень металась по стене, покрытой штукатуркой под каррарский мрамор.
Двинулся по ступеням вниз, вступил в столовую. Мне послышалось чье-то дыхание, поднял лампу повыше и… уткнулся взглядом в дуло пистолета. Его держал в руках сидевший в кресле смуглый молодой человек атлетического сложения, с высоким лбом под непокорной шапкой кудрявых волос и с неряшливой бородой. Вся его фигура дышала решимостью и спокойствием. Взгляд выдавал человека хладнокровного, привыкшего к опасности, риску, к смерти — такой нажмет спусковой крючок без малейших раздумий.
У него был напарник, тот самый лохматый-бородатый, который разглядывал наш со Стасси обед в траттории. Угрюмый тип все в том же плаще, но нацепивший широкополую шляпу, он зашел сбоку и молча ткнул мне в бок револьвером.
— Вы воры, бандиты? — спросил я по-итальянски, стараясь не выдать волнения.
— Вы ошиблись, генерал, — из кресла донесся ответ на чистом русском. — Меня зовут Сергей Кравчинский.
Я поставил лампу на стол около фруктовой вазы, наполненной апельсинами и яблоками.
— Убийца несчастного Мезенцова?
— Он самый, — добродушно улыбнулся этот упырь.
— Что вам от меня угодно?
— Присаживайтесь, поговорим. Отдаю дань уважения вашей выдержке. О вашем бесстрашии ходят легенды, я точно такой же, — похвастался террорист по-русски. Уловив в моих глазах насмешку, он с пылом выдал: — Да будет вам известно, что на следующий день, после того как сразил шефа жандармов, я повел в театр всю группу революционеров…
— Позерство! — отчеканил я, опускаясь на стул у стола и держа руки на виду.
— Мы просто показали всем, что не боимся жандармских палачей! Я и в Боснии сражался, подобно вам. Сидел в итальянской тюрьме в ожидании казни. Ничто не могло меня сломить!
— К чему эти рассказы? — раздраженно воскликнул я. — В чем вы пытаетесь меня убедить? В том, что можно поставить на одну доску подлый удар из-за угла и праведную смерть в бою?
— Хотел бы, чтобы вы увидели в нас не каннибалов, а людей гуманных, высоконравственных, питающих ко всякому насилию глубокое отвращение, которых правительственные меры толкают на крайние меры. И способных на великие жертвы во имя идеалов.
— Я вижу перед собой человека, привыкшего бахвалиться. Быть может, в кругу ваших товарищей, в возбужденной среде, потерявшей нравственные ориентиры, вам кажется, что ваша жизнь праздник. Но это не так. Я не разделяю ни ваших целей, ни ваших методов.
Кравчинский засмеялся. Что его так развеселило, отчего так заблестели глаза? Он что, и вправду считает свою жизнь великолепной? Образцом для подражания? О, да! Он смотрит на других, представляя себя высшим существом, которому не подходит унылая темная нора по имени бытие простого человека. Как же прав был Федор Михайлович, когда мастерски вскрыл подоплеку этих господ. «Тварь ли я дрожащая или право имею?» и старушку-процентщицу по голове топором — тюк! — это как раз про них, про Кравчинских.