Николай Соболев – Батько. Гуляй-Поле (страница 7)
Савва присвистнул и хлестнул лошадь вожжами:
— Майже приихали!
Я приподнялся — впереди широко раскинулся городок, уже виднелись беленые хатки, на ближних лугах паслись коровы, угольным дымком тянуло от чугунолитейного заводика Кернера и предприятий поменьше, шумели вдоль русла Гайчура деревья… Теплая волна поднималась в груди, как и должно при встрече с родиной после долгой отлучки.
Забавный щенок выбежал из-за первого же плетня и принялся по-взрослому гавкать на телегу с лошадью. Ну, это он, наверное, думал, что по взрослому — скалил зубки, топорщил мягенькую черную шерстку на загривке и вообще был необычайно грозен, до того момента, как наглотался пыли и сел на задницу у ворот, смешно отфыркиваясь.
У крытой железом хаты укладывал мешки в телегу сивый мужик изрядного роста, проводивший нас настороженным взглядом из-под лакового козырька картуза.
— Это кто, Лука Гречаный, что ли?
— Вин тепер Лука Карпыч, хай вин сказыться! — цыкнул зубом Савва.
— А что так?
— Куркулем став. Дви хаты, чотыри корови, три коня и мельницу в аренду взяв, всех обклав, вси йому довжни.
— Это когда он успел?
— Та як прийшов пораненый в чотырнацатом роци.
Однако! Если Лука так поднялся за три года, то сколько он лихвы с односельчан драл? Но расчеты мои прервал шедший навстречу взвод солдат, бодро голосивший непонятную на слух песню — не русскую, не украинскую, но очевидно славянскую. И одеты необычно — форма русская, а вот вместо фуражек или папах странные широкие пилотки.
— Сербы, — объяснил Савва, не дожидаясь вопроса, — з австрийских вийск у полон взяли, дви дивизии з них зробили, один полк у Гуляй-Поле стоить.
Как там Алиса говорила? Все чудесатее и чудесатее? Что-то я никаких сербов в связи с махновщиной не помнил, разве что Олеко Дундич, да и то в Первой конной, и вообще не факт, что он серб.
— У полку русска кулеметна команда, их офицеры милициею заправляють и комитетом.
— Каким комите…
— Нестор! Жывый! — раздалось из проулка.
К нам метнулась и запрыгнула в повозку темная фигура. Я даже не успел ничего разглядеть, как меня стиснули в объятиях, только еще крепче, чем Савва в Пологах.
— Воскрес! З мертвых! Мы вже й не чулы! — наконец-то чернявый парень цыганистого вида отстранил меня на вытянутых руках, не переставая разглядывать и широко улыбаясь.
А я, глядя на кудрявые волосы и залихватские усы, с трудом узнал того мальчонку, что десять лет назад прилип к нашей группе:
— Исидор! Лютый! Здорово! Ты как?
— Да батрачу, да чого я, ты як?
— Все расскажу, как группу соберем. Я книжек привез, изучать будем.
— Оце молодец!
Новость о моем приезде распространялась быстрее молнии — не успели мы по шляху доехать до Великой улицы, как набежали старые друзья и товарищи, и на базарную площадь въехали уже в окружении небольшой толпы человек на пятнадцать-двадцать.
На меня полились местные новости, в которых я поначалу ничего не понимал — Сербский полк, уездный правительственный комиссар, сев, Общественный комитет, разоблачение агентов полиции, самостийный Всеукраинский съезд, настроение учителей… Свобода! Царя нет! Даешь безвластное общество!
— Айда до школы! — гаркнул Лютый, — там добалакаем!
И меня, даже не дав умыться с дороги, веселой гурьбой поволокли в классы гимназии. Чтобы как-то сбить напор товарищей, вывалил им все книги, их тут же расхватали и принялись листать.
— Ого! Ты все это прочитал?
— Ну… почти.
— Здорово! Объяснишь нам, если шо.
Тут же с ходу порешили создать «школу анархистского актива», не дожидаясь, когда из ссылки или эмиграции вернутся Антони, Рогдаев или Аршинов, куда более подкованные в теории. Но даже без теории у меня есть чему учить — в свое время трижды проходил курсы в Академии труда, бывшей Школе профсоюзного движения, и даже сам сподобился читать в ней лекции. Пока же я собирался передать товарищам свой профсоюзный опыт по организации ячеек, больничных касс и тому подобного, включая начатки психологии и теории управления. Ведь если выстраивать структуру, неважно, военную или гражданскую, без этого никуда.
В разгар споров о будущей школе дверь класса распахнулась и к нам решительно вошла хрестоматийная гарна дивчина — «чорноброва, чорноока», лет двадцати пяти, кровь с молоком, разве что шея у нее по-крестьянски широковата.
— Що тут видбуваеться? — классическим жестом уперла она руки в боки.
— Агафья Андреевна, — заголосили товарищи, — Нестор вернулся, нам бы поговорить!
— Прохання сторонних звильнити гимназию! — насупилась валькирия.
— То Кузьменка, вчителька, из «Просвиты», — шепнул мне на ухо Лютый.
Пока ребята уговаривали ее оставить нас на часок-другой, я внимательно ее рассматривал. Прямо идеал жены-украинки, такая и хозяйство держать будет, и пьяного мужа сковородкой или скалкой встретит. Мужа, ха. А Махно-то до сих пор неженатый ходит. Была у него сердечная привязанность еще до тюрьмы, да не дождалась, вышла замуж и уехала куда-то под Юзовку.
— Не бильше годины! — отрезала Кузьменко и величественно удалилась.
— Откуда такая? Не помню среди гуляй-польцев…
Мне наперебой объяснили, что приезжая, что учителя вообще с войной сильно опатриотились, что «Просвита» имени Шевченка стоит тут за автономию, а то и за самойстийность.
— Вот так, Нестор, — объяснил мне, ероша светлые волосы, Филипп Крат. — У нас и так мало образованных людей, так еще учителя в сторону национального вопроса повернули. Но молодые, горячие, стремятся помочь. Вон, обучают грамоте неимущих, сельскую темноту просвещают.
Значит, можно хоть в какой-то части привлечь их к нашей будущей «школе». Пусть хотя бы курс истории прочитают, а там, глядишь, втянем в настоящую работу.
Сумбурные разговоры, прыгавшие с установления связи с другими группами к разбору полицейских архивов, от необходимости создавать Крестьянский союз к налаживанию контактов с рабочими, от школы к листовкам, продолжались часа три, пока Савва попросту не выдернул меня из дружеской сутолоки и не повез к себе домой.
Круговерть товарищей и смешение в мыслях не давали понять, где я, где Махно, чьими глазами я смотрю сон, кто из нас говорит и что будет дальше. Но Савва, наконец, довез до своего дома — все такого же, в три маленьких окна, стоявшего чуть вглубь от улицы. Меня захлестнули воспоминания о матери, не дождавшейся Махно, вскипела злоба на полицейских, которые при аресте посмели ее ударить, на выдавших меня и товарищей агентов, тоска по семье. Когда телега остановилась, эмоции забили таким фонтаном, что я потерял сознание.
Темнота.
Легкий озоновый запах, покалывание в руках и ногах.
— Очнулись, Константин Иванович?
Аккуратная рука подняла наглазники, я сощурился — свет не слишком яркий, но после темноты резковат. Сквозь веки несколько ошалевшим взглядом обвел все вокруг — капсулу, напичканное аппаратурой помещение и доброжелательно улыбавшегося доктора наук.
— Очнулся.
— Как себя чувствуете? — он говорил со мной и одновременно просматривал столбцы данных на голографической панели.
— Слегка голова кружится.
— И все?
Я прислушался к себе — покалывание прошло, больше ничего не болело, даже спина молчала. Неужели все, вылечился?
— Да, только голова.
— Хорошо, голова у всех кружится.
— Встать можно?
— Сразу не надо, еще минут десять полежите.
Он опять уставился в свои данные, короткими взмахами рук листая таблицы и через минуту удовлетворенно заметил:
— Ну что же, пробный этап прошел очень неплохо, параметры в пределах нормы, к основной программе приступим дня через два-три, а пока посмотрим на реакцию организма.
Да, рано я обрадовался, чуда захотел, вжик — и здоровенький. Оказывается, перед началом собственно лечения как минимум еще месяц процедур и тестов.
Когда я выбрался из капсулы, появился вальяжный академик и тщательно расспросил про ощущения, даже самые мимолетные. Вытянул из меня буквально все — и как палец на ноге чесался, и как под веками зудело, но больше всего он удивился рассказу о сновидениях.
— Махно???
— Да, представьте себе. Все очень подробно, в деталях, от поезда в Александровске до Гуляй-Поля.