Николай Соболев – Батько. Гуляй-Поле (страница 50)
А дальше пошла привычная, много раз проделанная работа по организации профсоюзных, избирательных или партийных собраний. Разгрузили напечатанные Гашеком листовки, плакаты, натянули вдоль балкона транспарант…
Примчалась Татьяна, от родителей. Видимо, бывших — я никогда не видел ее в таком раздражении, она просто кипела от злости и выплеснула ее в работу мандатной комиссии. На нее и так засматривались, а уж в специальном прикиде, который я попросил ее надеть хохмы ради… Сапожки, юбка, кожанка и красная косынка! Отныне мы — законодатели революционной моды.
— Товарищи! Регистрация по партийным спискам, подходите к столу, над которым написана первая буква вашей фамилии!
Делегаты, сжимая в руках направления, выстраивались в очереди, разгороженные столбиками с канатами.
— Да не Кренов я, а Хренов! — возмущался седоусый рабочий, потрясая мандатом.
— Обратитесь к председателю комиссии, она исправит!
— Девонька… — робея от Татьяниного сурового вида протягивал он бумажку. — Хреновы мы…
— Вот, пожалуйста, — выдавала она новый документ.
Тысячу с хвостиком человек зарегистрировали всего за три часа, к полному удивлению Артема. Ефим Михайлов, пролетарий с роскошными усами, памятный мне по первому съезду в Киеве, не отходил от Татьяны и все строчил в записную книжку — фиксировал наши методы.
Всем раздавали листовки, а с лидерами «идейно близких» вели кулуарные разговоры, язык намозолил — мама не горюй. Расклад получался любопытный: три с половиной сотни большевиков, около сотни наших, триста восемьдесят левых эсеров, а еще максималисты, делегаты от УСДРП (той самой, в которой состояли Винниченко и Петлюра) и члены партий поменьше.
Все по заведенному порядку — утвердили комиссии, президиум и вперед, первое заседание. За установленную на сцене трибунку встал довольно пожилой на общем фоне деятель в светло-сером костюме и с интеллигентской козлиной бородкой. Вот только в его докладе «О текущем и политическом моменте» никакой интеллигентности, а все больше решительность, беспощадность и безжалостное подавление буржуазии.
Набитый битком зал внимательно слушал и разражался одобрительными возгласами.
— Мы считаем необходимым поддержать Совнарком РСФСР и заключенный им Брестский мир…
— Долой! — заорали на задних рядах.
— Продали немцу!
Больше половины делегатов свистели и топали ногами, окончание доклада потонуло в гуле.
— Товарищи! — дождавшись, когда председательствующий Артем успокоит зал, я выбрался на трибуну. — Меня просили рассказать вам о Приазовской республике…
— Долой! — раздалось со стороны большевистской фракции, но их зашикали.
— Почему мы за Приазовскую республику? В текущих условиях у нас нет сил выбить с Правобережной Украины немцев и австрийцев, это раз.
— Верно, все наши отряды разогнали!
— В случае вхождения автономией в состав РСФСР мы должны будем признать условия Брестского мира, это два.
— Долой соглашателей! — заголосили левые эсеры, но их, в свою очередь, заткнули большевики.
— Декларация независимости позволит нам хоть немного затормозить продвижение Центральных держав, подготовиться к обороне, а в крайнем случае — эвакуировать запасы.
Ох, как я выкладывался, как вколачивал тезисы, как пускал в ход все ораторские приемчики, понемногу перетягивая зал на свою сторону. Почуяв перелом, свернул выступление и с ходу предложил проголосовать за объявление независимости Приазовской республики. В президиуме растерялись, а я зачитал подготовленную декларацию и… ее утвердили!
Причем набрала она больше семисот голосов, то есть за нее выступила и часть большевики!
А вот дальше я лопухнулся.
Все как по маслу, возгордился, что так ловко применил простенькие технологии, возрадовался, что за независимость крепкое большинство, и чтобы его запал не угас, выдал проект следующей резолюции в надежде, что она проскочит по инерции.
— Товарищи! В последнее время мы наблюдаем, что произвольные реквизиции, контрибуции и взятие заложников в их обеспечение ведут к падению дисциплины в революционных отрядах!
В президиуме встрепенулся Ефим Михайлов, исполнявший обязанности председателя ЦИК:
— Верно! Очень верно!
Но его голос остался гласом вопиющего в пустыне, по залу прокатился недовольный рокот. Мне бы остановиться и свернуть выступление, так нет же, пер буром, на волне успеха:
— Пришлый элемент постоянными налетами и грабежами терроризирует население, отталкивают его от нас!
— Долой! — завопил матросик в левом углу зала.
— Хуже, что все это безобразие сопровождается безсудными расправами, по решению даже не командиров отрядов, а рядовых красногвардейцев! Это превращает наши силы в расхлябанные банды, лишает нас поддержки населения!
Постановление об укреплении революционного (а какого же еще?) порядка, борьбе с грабежами и прекращению расстрелов провалилось с треском и грохотом, под обвинения в клевете. За него проголосовало всего человек двести — кроме сотни наших нашлось еще столько же сторонников гуманной политики. Малость успокоившись, я решил, что это неплохо на фоне массовой жажды крови.
Классовая ненависть, ити ее. Буржуи, в списки которых попадали не только предприниматели или торговцы, но и профессура, специалисты городского хозяйства, инженеры и так далее — враг вековечный, смертельный. Ненависть в непредставимых для XXI века масштабах — только под корень и никак иначе!
Читал ведь про это в учебниках, мемуарах и монографиях, а вот когда живьем столкнулся — растерялся и ошибся.
Ну хоть республику утвердили, и то хлеб.
Тем более, все печати у нас, Моня Нахамкес не даст соврать. Они пригодились почти сразу — съезд направил делегацию в Петроград Совнаркому (если он еще не переехал в Москву) для «подписания договора о взаимном признании, взаимодействии и союзе», а также ноту германскому командованию — мы не РСФСР, мы не УНР, левый берег наш.
В перерыве ее набросали от руки на клочке бумаги и чуть было не отправили в таком виде, но я прямо взвыл:
— Артем, вы в своем уме? Нам-то без разницы, но подумайте, как это воспримут немцы!
Посланный за хорошей бумагой Лютый приволок роскошную, под пергамент, с водяными знаками. Татьяна тут же набила текст на «ундервуде» или «ремингтоне», мы шлепнули печать и засургучили в такой же солидный конверт с надписью «Германскому командованию от Народного секретариата Приазовской республики».
А с Артемом мы еще раз поцапались, когда он начал мне сердито выговаривать:
— «Приазовская» это мелкобуржуазно, мы должны называться «Украинской».
— Да какая разница?
— А такая, что мы должны демонстрировать уважение украинскому народу!
— Так тут не только украинцы живут. Вон, немцы, евреи, болгары, греки, кого только нет!
— Российская империя угнетала именно украинцев! И мы должны показать уважение!
— Чудное говоришь, Артем. Ежели кого гнобили, то уважать за это странно. Уважать надо за деяния, их полно. И насчет угнетения ты, пожалуй, неправ. Украинцы поднимались до самых высот — вспомни Разумовского, канцлера Безбородко, фельдмаршала Паскевича! В конце концов, вся Россия зачитывалась Гоголем и Данилевским!
— Они на русском писали!
— Как будто что-то плохое! И вообще, кончай спорить, расхождения наши чисто тактические.
Я попытался свернуть разговор на давно обещанные луганские патроны, но хрен там, Артем уклонился. Ладно-ладно, война придет — хлебушка попросишь!
Словно в насмешку меня на заключительном заседании произвели в командармы: силы гуляй-польского района объявили «3-й Революционной (а как же) армией Приазовской республики». Таких армий наплодили целых пять штук, но каждая от трех до пяти тысяч человек, та же самая мешанина из красногвардейцев, моряков, солдат и казаков, что и раньше. Никаких тебе полков, дивизий, даже нормальных батальонов нет, не говоря уж о тыловом снабжении и всем прочем, что положено иметь приличным вооруженным силам. Ей-богу, у нас, у анархистов, и то лучше организовано.
Этим опытом, особенно в части закладки подпольной и повстанческой структуры на случай более чем вероятной оккупации (нота, может, притормозит немцев, но их точно не остановит — хлеб же!) я попытался поделиться с Артемом и другими товарищами, но напоролся на снисходительное:
— Не учи ученого.
Ну да, подпольного опыта у большевиков да эсеров куда больше, так что я понадеялся, что они не оплошают. Хотя в части порядка они заметно отстают, а ведь известно, что порядок бьет класс.
Съезд закончился пением «Интернационала», делегаты отправились восвояси, а мы следом, готовиться то ли к сражениям с немцами, то ли к подпольной работе, а скорее всего, ко всему сразу.
Крат, Савва и другие разъехались по району, договариваясь в коммунах и колониях о дальнейшем взаимодействии, а Вдовиченко, Белаш, Дундич и Белочуб вместе со мной планировали оборону порученного нам Александровского боеучастка от Великого Луга до впадения в Днепр Оскоровки.
Мы гнали военное обучение, отрабатывали связь, создавали схроны, а еще готовились к севу, чистили луга, подновляли запруды — да мало ли крестьянских работ! Все так или иначе крутилось вокруг Гуляй-Поля, а вот штаб обороны во главе с Вдовиченко располагался в Александровске. Там же подвизался Гашек, загружая все городские типографии изданием слепленных на коленке инструкций и методичек, листовок и газет. Там же суетилась Федерация анархистов, от которой толку, за исключением разве что Маруси Никифоровой, было хрен да ни хрена.