Николай Соболев – Батько. Гуляй-Поле (страница 51)

Там же выправили мне документы на еще дореволюционных, царских бланках — я снова стал Константином Ивановичем Андреевыма (ага, чтобы не привыкать), учителем, уроженцем Суздаля Владимирской губернии. Легенду эту придумали на случай проверок — пусть я здесь целый год, но по знанию многих вещей и деталей быта заметно уступаю хроноаборигенам. А вот в Суздале я бывал неоднократно, тамошние монастыри могу перечислить.

Когда немцы заняли Кременчуг и Кривой Рог, пришли вести с юга — у Каховки через Днепр переправился некий «офицерский отряд» числом чуть ли не в пять тысяч человек при десяти броневиках. Отряд направился дальше, в сторону Мелитополя, обходя наш участок с юга. Что за офицеры, откуда — непонятно, тамошние ревкомы в панике бежали, а кто остался дать бой, полегли до единого.

Голик сразу засел на телеграфе, пытаясь через служащих выяснить, что там происходит в коридоре от Каховки до Мелитополя.

— Фланг у нас голый получается, — резюмировал Белаш. — Надо заслон выдвигать, да как бы не все наши силы.

Вдовиченко подергал себя за ус:

— Гайдамаков мы всяко удержим, а вот немец мужчина обстоятельный, вплавь через Днепр не пойдет, будет всей силой на мосты давить.

— Взрывать? — заныло у меня сердце.

— Погодим пока. Надо оставить вдоль реки дозоры, да у Кичкасс мост прикрыть батареей и одной орудийной площадкой.

— А если они в Екатеринославе переправятся? — засомневался Белаш.

— Это вопрос политический, — отрезал я. — Там ЦИК и Народный секретариат, они за тот участок отвечают, а нас туда не звали.

— Значит, выдвигаемся к Федоровке.

За полдня мобилизованные жители накопали нам три опорника, по всей фортификационной науке, которую смогли вспомнить я и наши фронтовики. Правый фланг загнули к северу, левый оставили висеть до самого урочища, по которому пролегал железнодорожный путь.

— Как бы они вдоль железки нам в бок не выскочили, — намекнул я Трофиму.

— Там маневра нет, склоны, роту Полонского при трех пулеметах поставлю в засаду.

За станцией добавили цепь редких и бестолково расположенных ячеек, их рыли местные буржуи под вялой и невнимательной охраной.

Уловка сработала — двое сбежали в сторону Мелитополя.

Дундич привычно выслал разъезды, которым строго-настрого приказал не торчать на виду, а следить за неизвестным противником незаметно. Если засекут — боя ни в коем случае не принимать, что есть сил улепетывать к Федоровке.

Однако, первые известия мы получили не от разведки, а от двоих крымских красногвардейцев, чей состав та самая «офицерская колонна» загнала в тупик и накрыла огнем пулеметов в Акимовке. С ходу положили человек сорок, раненых добили, остальных «разъяснили» после скорого допроса, только троим или четверым повезло вырваться.

Я сразу приказал посадить их под замок, чтобы не разносить панику — противник помножил на ноль отряд в двести человек при двенадцати пулеметах быстро и с устрашающей эффективностью, отчего бежавшим казалось, что на них напали несметные тысячи.

Несколько сгладил мрачное впечатление Голик — телеграфисты подтвердили факт прохода офицеров при одном броневике и легкой батарее, но тысяч не наблюдали. Подтвердили это и конники Дундича — десять-двенадцать сотен человек, от силы пятнадцать.

— Шустро они, — Вдовиченко опустил бинокль, через который наблюдал, как против Федоровки разворачивались цепи «офицеров». — Аж завидно.

Не менее шустро, чем пехота, развернулась конная батарея и начала пристрелку по ложным позициям, накрыв их уже вторым снарядом. Пушки Белочуба молча прятались за домами, а его наблюдатели следили за противником с колокольни. Далеко за урочищем, за рекой Молочной без дыма таился наш бронепоезд с единственной оставшейся площадкой.

Цепи залегли в ожидании артиллеристов, а у меня все равно заныло внизу живота — над ними плеснул андреевский флаг и я отчетливо вспомнил, что это за отряд.

Дроздовцы. Бойцы умелые, мотивированные и упорные.

— Конница справа, до ста сабли, — доложил Дундич.

— Пулеметы там? — дернулся я.

— Да, пять.

— Тогда ждем.

Конная батарея перешла на беглый, закидывая в нашу линию ячеек снаряд за снарядом, а следом тремя уступами поднялись цепи.

В окопах занервничали.

— Маши артиллеристам, — скомандовал Вдовиченко.

Через минуту над нами просвистело и метрах в ста от батареи грохнул оранжево-черный разрыв. Второй бухнул дальше, сломав небольшое деревце, третий тоже мимо…

— Куда он стреляет… — в сердцах выругался Вдивиченко.

Вдали справа затарахтел пулемет, за ним другой, а потом и остальные три.

— Побиглы! — обрадовался Лютый.

Нет, шалишь — эскадрон противника четко развернулся и ускакал из-под обстрела.

Пятым снарядом Белочуб все-таки зацепил батерею, уже взятую на передки.

— Ждем, передать по траншеям не высовываться!

Возбуждение росло и требовало выхода:

— Трофим, командуй, я на колокольню.

— Добре.

Как мы ожидали, после неудачи справа дроздовцы попытались обойти Федоровку слева. Прыгая через две ступеньки я взлетел на колокольню, откуда увидел, как их цепи, вяло перестреливаясь, оттянулись назад, а от Мелитополя в сторону урочища покатила зеленая коробка броневика. Под прикрытием ее пулеметов дроздовцы не спеша перегруппировались и повели наступление, заходя нам в левый фланг, туда же переместилась их батарея.

Бой в урочище колебался: сшибив легкое охранение, дрозды втягивались между склонами разрезавшей степь балки, по дну которой шла железная дорога. Поменявшая позицию батерея сыпанула еще несколько снарядов на наши склоны, броневик встал на гребне и прошелся очередями.

— Только бы не запаниковали, только бы не запаниковали, — повторял я про себя, а потом скатился с колокольни вниз, к Лютому, штабному взводу и десятку люйсистов.

— За мной!

Белочуб нащупывал броневик, конница дроздовцев подходила на рысях к урочищу, из-за Молочной дал первый выстрел недобронепоезд.

Бодались еще полчаса, не давая им перескочить балку, но они разом накрыли орудиями и пулеметами броневика засаду, из которой сразу же порскнули три или четыре малодушных.

Офицеры почуяли слабину и поднялись в штыковую, их кавалерия пошла вверх по склону…

— Ура!

Бойцы Полонского дрогнули.

Сейчас их возьмут в сабли, потом выскочат на батарею Белочуба и нам конец.

Хрен пойми зачем я выдернул наган из кобуры и заорал штабному взводу:

— Пулеметы к бою! Давай, хлопцы!

Десять люйсов ударили вдоль балки.

За спиной атакующих разорвался снаряд бронепоезда, потом второй, пулеметчики меняли диски…

Столкнувшись с плотным огнем, офицеры не стали переть напролом, а спокойно и методично отошли за гребень под прикрытием броневика и отступили, унося полдесятка раненых.

Вязкий бой кончился, я запихал наган в кобуру и попытался расстегнуть ворот, чтобы охладить взмокшую шею.

Паня саданул еще три снаряда вслед уходящему броневику, чисто на удачу — и попал! Чертова железяка вздрогнула и задымила, экипаж выбрался из машины, отбежал и почти сразу в ней бахнул бензин.

Поле осталось за нами.

— Потери? — Вдовиченко утер закопченое лицо.

— Пять убитых, семнадцать раненых, — выдохнул Полонский.

— Три убитых, два тяжелораненых, четыре легко.

— Нема потерь, — улыбнулся Дундич.

— Батарейцы?

— Без потерь.