Николай Соболев – Батько. Гуляй-Поле (страница 5)

Мало-помалу известность газеты росла, СССР разваливался, ВЦСПС канул в небытие вместе со старыми, партийными кадрами, а появившуюся на его месте новую профсоюзную федерацию возглавили молодые по советским меркам лидеры. И они прибрали нас под свое крыло.

— Приехали, Константин Ианович!

Я вскинулся — точно, уже шлагбаум на воротах в поселок, еще метров триста и двухэтажная дачка, ни разу не особняк, но мне и семейству хватает.

— Спасибо, Володя, езжай домой, а я тут денька три побуду.

— А как же вы один?

— Ничего, справлюсь, с умным домом не пропаду, а если что, позвоню соседям или охране. Тем более, завтра домработница придет.

— Ну тогда до свидания!

Володя укатил, а я прошел в дом, встретивший меня слабым гулом газового котла — автоматика не просто получила сигнал электромобиля еще от ЦКБ, а ознакомилась с прогнозом и включила отопление, поскольку ночь обещали холодную.

Но я все равно разжег камин, настоящий, на дровах, не эти новомодные горелки или, того хуже, видеопроекции с инфракрасным обогревателем.

А вот разогнулся я не сразу, боль стрельнула вдоль позвоночника прямо в мозг, где взорвалась тысячей искр. Чуть не упал на колени и не рухнул головой в огонь, но удержался и, тяжело дыша, пережидал атаку. Прав Володя, нечего мне в таком состоянии одному делать, нужно, чтобы рядом кто-то был.

Но понемножку отдышался и добрел до любимого кресла, плюхнулся, включил массаж и, глядя на весело пляшущие на березовых полешках оранжевые язычки, вернулся к любимому занятию стариков — к воспоминаниям.

В качестве главной профсоюзной газеты мы пытались внедрять наши самоуправленческие идеи, но жизнь, что называется, вносила свои коррективы: пришли «святые девяностые», чтоб им. Мы мотались по стране и писали о полугодовых (и больше) задержках зарплаты, о гребаной приватизации, о забастовках, о вставших предприятиях, о глухом отчаянии в небольших городках, построенных вокруг единственного завода.

Время нервное до инфарктов — профсоюзы унаследовали немало недвижимости, на которую тут же нашлось множество жадных охотников. Да еще специфический налоговый статус и другие особенности, из-за чего у нас в редакции еженедельно появлялись разнообразные организмы с крайне выгодными проектами типа немедленной организации супер-банка, через который пойдут все зарплаты, трансформации домов отдыха в санаторно-курортный холдинг, запуска сверхпроекта «помощи ветеранам» и так далее. И это не считая обыкновенных сумасшедших, которые слетаются в редакции, как мотыльки на свет. Кто требует описать что его инопланетяне преследуют, кто приносит для публикации роман про бояр в девяти томах по триста страниц каждый, кто просто забрасывает письмами и кляузами по любому поводу.

Сколько раз к нам приходили серьезные мальчики в красных пиджаках, цепурах толщиной в палец и с тяжелыми барсетками, предлагая фантастические перспективы, да только мы не сломались, не прогнулись и не продались.

Чем особо горжусь — сумели организовать бартерную «зарплатную» схему, тогда многим вместо живых денег платили продукцией. Кому шифером, кому мягкой игрушкой, кому водкой, а кому и стальной арматурой… Вот мы и создали нечто вроде биржи, где полученное обменивалось или продавалось.

Только все это нервов стоило, меня в тридцать лет микроинфаркт шибанул. Потом головокружения начались, боли в суставах и так далее, но когда стало поспокойнее, организм справился, плюс доступ к хорошим врачам помог.

А как «угар НЭПа» прошел, руководство подкинуло идею создавать лейбористскую партию, для чего меня избрали в исполком профсоюзной федерации, а потом, когда опыта набрался, в Трехстороннюю комиссию по урегулированию трудовых споров. Труд и капитал в чистом виде, с арбитром-государством. Ну и пошло-поехало, в итоге пропихнули в Думу. Вот уж где дурдом похлеще редакционного!

Опыт общения с прожектерами и братками очень пригодился — народный избранник ведь близок к вожделенному корыту бюджета, если депутата обаять и навешать лапши на уши, можно и самому присосаться. Нет, ни в какие аферы я не влез, в сомнительных схемах не участвовал, дурацких законопроектов типа «все запретить!» не вносил и за них не голосовал. Работал, занимался все теми же трудовыми вопросами.

Понемногу появились квартиры, машины, дача… А ведь правы были классики, бытие определяет сознание — по моим же меркам начала девяностых я трансформировался в натурального буржуя. А еще, помимо положенных по закону благ, депутаты живут, так сказать, в «режиме наибольшего благоприятствования».

Журналисты, конечно, крови попили — любому, кто на виду, каждое лыко в строку. Сделаешь замечание — напишут «наорал», неудачно выскажешься — раздуют в попрание основ, купишь дорогую вещь — косяком пойдут намеки на левые доходы. Все под микроскопом, и жена, и дети, и ближайшие друзья.

Которых не так уж и много — Митю угробил инсульт, Юра погиб в Донецке, когда возил туда гуманитарку, после чего мы все чуть не пересобачились из-за спора о национальной политике. Едва сошлись в том, что большевики козлы со своей украинизацией. А три месяца назад помер Валерка, самый младший из нашей институтской группы самоуправленцев, и мы остались всего вчетвером. Леша еще в начале девяностых ушел в науку, стал крупным специалистом по махновскому движению и регулярно присылал мне свои книги. Федя набрался редакторского опыта и перешел в православный журнал, крестился и ныне воцерквленный человек. Колька поступил умнее всех — ушел на фриланс, журналистские расследования, аналитика и все такое.

В позвоночнике опять стрельнуло — нас осталось мало, мы да наша боль…

Добрел до стеллажа, проверил заправку анализатора-инъектора, присобачил его на руку, поморщился от укола. Дисплейчик выдал показатели — бывало и хуже, но все равно так себе, надо завязывать с сидением допоздна, пора спать ложиться.

За следующий день мне позвонили все домашние — беспокоились. Жена, сын, дочка, зять, старшие внуки… Спрашивали, как состояние, не нужно ли чего, тревожно всматривались в мое изображение на экране, выслушивали отказы и ссылки на то, что домработница уже здесь, после чего с облегчением прощались. Я не в обиде — у них хватает собственных забот, ни к чему дергать зря. Другое дело, если реально поплохеет.

Ближе к вечеру позвонил Никита:

— Привет, я договорился. Приезжай завтра часам к двум.

— С кем, о чем?

Он улыбнулся во всю ширь дисплея и повторил:

— Приезжай к двум, обсудим. Все, привет, у меня консилиум.

И отключился.

Я прямо всю голову сломал — что там такое серьезное, что он по коммуникатору не захотел говорить?

Серьезных оказалось аж трое — Никитин коллега-академик, с ним ерзавший от нетерпения молодой доктор наук, и тщательный до занудности юрист.

Академик вальяжно пожал мне руку, после взаимного представления доктор раскрыл свой диагностический кейс и буквально за несколько минут прогнал меня через экспресс-анализ. Академик рассмотрел голограмму отчета и важно кивнул:

— Вы нам подходите.

— Ознакомьтесь, пожалуйста, — тут же вступил юрист и подсунул мне планшет.

Думский опыт дал хорошую закалку, без которой продраться через юридический новояз порой невозможно — десять тысяч предупреждений о возможных последствиях эксперимента, побочных явлениях, отказы от претензий и прочая, прочая, прочая…

— Я согласен.

Юрист вытащил из портфеля верификатор:

— Вы же понимаете, Константин Иванович, одного вашего согласия мало. И подписи мало, и отпечатка пальцев.

Никита развел руками — ничего не поделаешь. Искины нынче такие картинки рисовать могут, что все актеры, музыканты и правоохранители воют, приходится серьезные документы «развернутым электронным согласием» подтверждать.

— Ну что же, — благосклонно кивнул мне академик, — ждем вас в Центре.

— А вы не можете хотя бы вкратце обрисовать, что меня ждет?

Он переглянулся с Никитой и юристом, а потом, уловив их согласие, ответил:

— Мы разрабатываем своего рода нанороботов, которые могут самостоятельно исправлять дефекты организма.

— То есть, Рыжий не все разбазарил?

— Ну что вы, — усмехнулся академик, — сколько лет прошло, к тому же, помимо него, столько людей честно работало!

Через три дня я лег в ФЦМН. Ну как лег — приехал, академик встретил лично, передал тому самому доктору, а уж он довел до палаты и объяснил, что первая процедура состоится утром, как только аппарат подстроят под мои параметры.

Уж не знаю, чего они там намудрили, но вполне приятный зуд, начавшися минут через пять после укладки моего бренного тела в капсулу, начал перерастать в настоящую боль, а еще минуты через три я уже орал благим матом, отчего перепуганный доктор поспешил вернуть все в исходное состояние.

Академик зашел после обеда.

— У вас, Константин Иванович, непереносимость. Такое бывает, и довольно часто, но в вашем случае мы ее не ожидали. Вы можете отказаться от дальнейших экспериментов, но если честно, мы очень заинтересованы в вашем участии, уж больно у вас параметры интересные.

— Так я же от болевого шока окочурюсь. Может, анестезию?

— Видите ли, — он потеребил несуществующую бородку, — обычная анестезия в сочетании с нашим методом дает стопроцентную смертность.

— И как же вы предлагаете продолжать?

— Есть способ, но он совсем экспериментальный…