Николай Скиба – Укротитель. Зверолов с Юга. Книга 2. (страница 7)

— Когда ты всего этого набралась? У кого?

— У очень известно человека, по имени «закрой свой рот и работай, раз попросил», — Кара усмехнулась.

— Понял-понял, — я хмыкнул.

Она кивнула, отошла на два шага и вытянула свой меч.

— Смотри. Два удара. Первый восходящий, снизу вверх, по диагонали. Самый простой и самый смертельный, потому что он идёт из мёртвой зоны — снизу, откуда противник не ждёт. Целишь под рёбра, в мягкое между бронёй и поясом.

Она медленно показала, по элементам. Корпус чуть качнулся влево, уходя с линии встречного удара. Правая нога коротко шагнула вперёд, вес перенёсся с задней ноги на переднюю. Правая рука пошла от бедра вверх по диагонали, и клинок прочертил в воздухе дугу от колена до плеча воображаемого противника. Всё движение заняло секунду — уклон, шаг, удар.

— Видел? Уклон разворачивает корпус, корпус толкает бедро, бедро гонит руку. Сила идёт от земли через ноги прямо в твой таз, из таза в плечо, а оттуда в клинок. Рука — это только проводник. Вот ты про клановцев говорил, а они настолько в себе уверены, что бездумно руками и машут. Но мы на это права не имеем, понял? Если будешь бить одной рукой — за три удара выдохнешься. А если бить телом — хватит и на тридцать. Давай, теперь ты.

Я попробовал. Уклон влево получился, корпус помнил, как уворачиваться. Шаг вперёд получился слишком широкий, вес ушёл на переднюю ногу, и я чуть не завалился вперёд.

Рукоять меча Кары больно впечаталась мне в левую ягодицу.

— Ай!

— Шаг короче, — отрезала она без тени сочувствия. — Тридцать сантиметров. Ты не прыгать на противника должен, а… подшагивать, понимаешь? Стопа ставится на всю подошву, пятка первой. Если встанешь на носок — потеряешь равновесие и упадёшь на клинок врага. Он тебе за это спасибо скажет.

Я повторил. Шаг сделал короче, пятку первой.

Удар!

Клинок пошёл от бедра, но на полпути запястье провернулось, и остриё ушло вправо, мимо воображаемой цели.

— Стой, — Кара перехватила мою кисть. — Запястье! Если оно гуляет — клинок пойдёт куда хочет, а не куда ты целишь. Представь, что от локтя у тебя растёт длинный коготь. Коготь не гнётся.

Повторил ровнее. Ещё раз. И ещё, и опять ровнее.

— Ладно, вот второй удар, — Кара встала в стойку. — Горизонтальный, сбоку. Обходишь противника левым плечом и бьёшь в открытый бок — в почку, между рёбрами и тазом. Когда он поднимает руку для своего удара — бок открывается, и ты работаешь туда. Смотри.

Она показала. Левое плечо пошло вперёд и вбок, как створка двери, которая распахивается — и корпус развернулся, открывая правую руку для горизонтального удара на уровне пояса. Клинок прошёл параллельно земле, и кисть довернулась в конце, вкручивая остриё в цель.

Я попробовал. Левое плечо — нормально. На разворот корпуса потерял равновесие — сделал слишком широко. В момент удара рука пошла правильно, но клинок ударил плашмя, а не кромкой.

— Да что ж ты… — выдохнул я, раздражаясь.

Рукоять меча снова впечаталась мне в зад — на этот раз в правую половину. Я дёрнулся вперёд от неожиданности.

— Кисть доверни! — рявкнула Кара. — Будешь бить плашмя — только синяк оставишь, а противник тебе голову отрубит. Рик, ты же огромный!

Агрх…

Ладно, довернул кисть. Кромка пошла первой. Кара кивнула — в её глазах промелькнуло удовлетворение.

Она чувствовала себя лучше. Я видел это по каждому жесту, голос набрал командную силу. Кара учила, и это вернуло ей контроль.

И мне это было нужно. Потому что девочке, которая три часа назад стояла на краю и говорила про прыжок вниз, сейчас требовалось одно — почувствовать, что она сильнее кого-то. Что умеет то, чего не умеет человек, который последние недели решал вместо неё. Пусть выдохнет и побудет мастером. Мне от этого синяка на заднице ни холодно, ни жарко.

Мы работали час.

Кара поправляла каждое движение — и очень любила делать это ударом рукояти по тому месту, которое она считала нужным отбить. Ягодицы получили своё. Бедро тоже — когда я слишком широко расставлялся, она коротко пинала меня по внутренней стороне бедра, и я ахал, стискивал зубы и ставил ногу правильно.

Один раз я замахнулся слишком широко, и Кара шагнула внутрь моего замаха, подсекла переднюю ногу, и я полетел на щебёнку лицом вниз, а она встала надо мной и ткнула остриём меча в спину.

— Мёртв, — констатировала она. — Широкий замах — это приглашение. «Заходи, роднуля, дай мне клинка в мою тупую тушку». Ты открываешь весь корпус на секунду. Замах должен быть короткий, от плеча до бедра, не дальше! Силу бери из корпуса и ног. Не из руки!

Я поднялся, отряхнул щебёнку с робы и встал обратно в стойку. Ни слова возражения. Каждый удар рукоятью по моей заднице вбивал в мышечную память правильную позицию надёжнее, чем любое объяснение.

Привык учиться — это то немногое, что всегда удавалось хорошо.

Поэтому стоял у стены в пыли и с синяками на заднице и повторял за девочкой, которая дралась с детства.

К концу часа сумел сделать восходящий удар по диагонали, не потеряв равновесие и не выронив меч. Кисть доворачивалась, кромка входила первой, и запястье оставалось жёстким. Горизонтальный сбоку ещё шёл кривовато — бёдра не доворачивались. Клинок терял скорость на последней четверти дуги, но направление было верным.

Сестра разглядывала меня с выражением плотника, который оценивает свою сырую заготовку.

— На сегодня хватит, — сказала она. — Мышцы запомнят за ночь. Завтра ещё час.

— Завтра?

— Ох… — её глаза вдруг расширились, и она оглянулась. — Точно… Мы ведь будем спускаться. Ладно, значит выживем! Убьём этих тварей, я поймаю гончую и научу тебя в городе, когда вернёмся.

— Вот это другое дело, — я довольно кивнул и отхлебнул воды.

Кара села на щебёнку и оценивающе взглянула на меня.

— Братец, скажу-ка я тебе одну вещь.

— Да? Ну скажи.

— Ты сильный и умный. Я это вижу — когда ты с гривошипом работал, когда монеты считаешь и как к работе относишься. Не знаю, где ты взял это упорство. Но если ты ещё и драться научишься — ты будешь страшным. Это редко бывает.

— Спасибо.

— Не благодари. Я тебя учу, чтобы ты живой был. Всё остальное мне неважно. Главное не оберни клинок против меня.

— Ты в своём уме? — я вскинул брови.

— Шутка, — она опять звонко рассмеялась.

К вечеру солнце повисло над западным горизонтом тяжёлым красным диском, и равнина окрасилась в цвета ржавчины и старой крови.

Я сидел у входа в расщелину. Внизу — знакомая картина. Вожак в центре, трое вокруг, охотница чуть в стороне. Пульсы от 40 до 50.

И вдруг — все пять контуров одновременно вспыхнули.

Пульсы скакнули разом: 40 стало 90, 44 стало 95, 48 стало 102. Пять сердец ударили в унисон, как будто кто-то щёлкнул невидимым рубильником.

Я подался вперёд и выглянул за край площадки.

Гончие вскочили, головы развернулись на запад. Уши прижались. Хвосты горизонтально опустились. Ни одна из пяти голов не смотрела наверх — они забыли про нас, потому что с запада что-то приближалось.

— РАУР! — Вожак коротко рыкнул.

Стая перестроилась за три секунды — из полукруга в клин, вожак на острие, фланговые по бокам, молодые сзади.

И они…

… ушли.

Сорвались с места и длинными скачками побежали прочь от Зубов. Пять песочных силуэтов растворились в серо-рыжем мареве равнины за полминуты.

— Кара!

Она вылетела из расщелины, как пробка из бутылки, и посмотрела вниз.

— Они ушли, — с придыханием заметила она. — Рик, они ушли!

— Кара… — выдохнул я.

Она повернулась.

С запада, из-за предгорий, поднималось облако пыли.

Живое, мать его, облако, которое росло, ширилось и наползало на равнину с медленной неотвратимостью надвигающейся грозы.