Николай Сизов – Трудные годы (страница 89)

— Партия сейчас, — говорил Павел Васильевич, — открыто и прямо говорит с народом по самым насущным проблемам жизни страны. И от нас с вами зависит, чтобы каждый труженик осознанно, всем сердцем уяснил и воспринял задачи, которые она ставит перед селом, считая себя лично причастным к их осуществлению. А для этого нужна постоянная, целеустремленная и проникновенная работа с людьми, знание их запросов и тревог и практическая деловая помощь в решении их наболевших вопросов.

Размышляя сейчас над речью Заградина, Курганов не мог не признать его правоты. Но, вздохнув, мысленно поиронизировал: «Все верно, Павел Васильевич, все верно. Только как поднять это громадье дел? И так ведь на полных оборотах крутимся, а ты требуешь еще прибавлять эти самые обороты. Как это сделать? А вот насчет более умелой, более глубокой работы с людьми он на сто процентов прав. Упущений, формализма у нас здесь хоть отбавляй.

Михаил Сергеевич чувствовал, что за последнее время он ощущает некий холодок во взаимоотношениях с некоторыми руководителями колхозов и совхозов, с бригадирами, звеньевыми и с колхозниками, реже стал замечать ответное тепло во взгляде, заинтересованность в высказанной секретарем парткома мысли. А ведь именно это всегда согревало Михаила Сергеевича, вызывало радость в душе, рождало новые задумки, планы, стремления.

Он не мог упрекнуть ни себя, ни Гаранина, ни других работников управления в лености, вялости, в равнодушии к делам. Не чувствовал он и усталости — ни душевной, ни физической.

Дело, видимо, в том, что в каждодневной сумятице дел мы действительно упускаем особенности тех или иных хозяйств, не очень-то глубоко изучаем их слабые, больные места, не всегда приходим на помощь. А люди ведь ждут от нас и теплого слова, и деловой помощи во всем, что их заботит, беспокоит и волнует. Мало мы общаемся с ними, чтобы вовремя и убедительно разъяснить то новое, что каждодневно вносит партия в жизнь страны.

В памяти Михаила Сергеевича невольно вставали события последних лет. Немало их прошло за эти годы. Малых, средних, больших и таких, о которых говорил весь мир.

Все еще памятно было людям время Сталина. Страна жила без его — столь длительного, облеченного всеобщей верой — руководства. Партия боролась за то, чтобы исправить ошибки, которые допускались в период культа личности. И те меры, которые она приняла по демократизации партийной, государственной, общественной жизни, реабилитации ошибочно осужденных людей, по широкому выходу страны на международную арену, — все это было одобрено советскими людьми искренне и горячо.

Как у человека, воспитанного на святом подчинении воле партии, в которой он состоял уже более трех десятков лет, у Курганова никогда не возникало ни единой мысли, ни единого сомнения в правомерности ее решений. И это шло вовсе не от слепого подчинения велению свыше, не от бездумной веры в непогрешимость руководящих инстанций. Нет, Курганов на протяжении своей жизни многократно убеждался, что эти решения выражают и его мысли, и его устремления. И решение XX съезда он воспринял тоже как должное, неизбежно нужное дело. Правда, нелегко было Михаилу Сергеевичу слушать эмоционально-запальчивую речь Хрущева о Сталине, произнесенную на съезде. Он сидел тогда в Кремлевском Дворце, вжав голову в плечи, боясь пропустить хоть слово и еще пуще боясь того, что еще скажет возбужденный, нервно жестикулирующий докладчик.

Тягостное ощущение осталось от этого дня у Курганова. Да и не только у него. Но он очень хорошо помнил слова Заградина в день похорон Сталина о том, что главная сила всегда была не в нем, хотя и его роль никак нельзя умалять, а в партии, в той огромной когорте людей, к которой принадлежал и он — Курганов. И мысль эта, прочно и глубоко вошедшая в сознание Михаила Сергеевича, уравновешивала речь Хрущева, помогала видеть в ней суть, а не форму.

Жизнь, обязанности, долг ведущих требовали от коммунистов не самокопания в своих переживаниях и личных ощущениях, а дел. Дел конкретных, осязаемых, практических. И большинство, как и Курганов, с головой ушли в круговорот неотложных каждодневных забот, каждый на своем большом или малом участке старался выполнять то, что было поручено.

Как человек, жизнь которого уже много лет была связана с трудом земледельцев, Курганов с особым удовлетворением воспринимал то, что сельским хозяйством страна стала заниматься активнее, энергичнее, к делам села круто поворачивалось внимание всех партийных, государственных и хозяйственных органов.

Новый порядок госпоставок, повышение цен на сельскохозяйственную продукцию, увеличение производства сельскохозяйственной техники и минеральных удобрений, конкретные шаги по помощи отстающим колхозам и совхозам создали серьезные предпосылки для подъема сельскохозяйственного производства. Затем началась эпопея освоения целинных и залежных земель, позволившая стране значительно увеличить посевные площади.

Комплекс разработанных партией и осуществленных под ее руководством мер приносил свои плоды, страна стала получать больше зерна, продукции животноводства.

Однако необходимость дальнейшего ускоренного подъема деревни потребовала изменения структуры государственных органов, осуществляющих руководство сельским хозяйством. Эти реформы были произведены. Они позволили государственным органам более конкретно и предметно заниматься селом, более оперативно принимать необходимые решения, позволили высвободить немалое количество специалистов для работы непосредственно на селе. Однако некоторые из предпринятых организационных мер не оправдывали себя, особенно те, которые декретировали изменения исторически сложившейся практики земледелия.

Были резко осуждены многие давно применяемые приемы агротехники и рекомендованы другие, из посевного клина были упразднены испокон веков выращиваемые культуры и заменены новыми. При этом многие нововведения декретировались как обязательные, без учета объективных условий, имеющихся в тех или иных районах, выводов и рекомендаций науки.

Многого Курганов, да и не только он, не понимал. Он видел необходимость упорядочения посевного клипа, более рационального использования пахотных земель, но в душе был против крайних мер и с парами, и с клеверами. Был обескуражен установками на полное свертывание личного подсобного хозяйства колхозников.

Он не раз убеждался, что и изменение территориальной структуры уже сложившихся районов вносит много непредвиденных осложнений.

Вскоре после начала перестроек Приозерский район был ликвидирован и объединен с соседями, стал входить в состав укрупненного Зарубинского района. Сельскими делами Приозерья теперь призвано было заниматься производственное управление.

Курганов, вспоминая сейчас эти перестройки, восстанавливал в памяти и свои перемещения за эти годы. Сначала он секретарь Приозерского, затем объединенного Зарубинского райкома. Потом уполномоченный Ветлужского обкома по нескольким районам. И вот уже пять лет секретарь партийного комитета Приозерского управления. Вместе с Гараниным они тянут этот далеко не легкий воз. Мысль о Гаранине вызвала теплую улыбку Михаила Сергеевича. Да, не ошибся он тогда, предлагая Гаранина на эту работу. Голова светлая, в делах — день и ночь. С ним легко идти в одной упряжке.

Вслед за Гараниным мысли перекинулись на Мякотина, Озерова и некоторых других работников Приозерья. Нет, товарищи дорогие, в чем, в чем, а в незнании людей вы меня не упрекнете. Это Курганов мысленно отвечал сейчас Удачину и Пухову, за тем злополучным ужином обвинившим Курганова в том, что он плохо разбирается в людях.

Эта ветлужская встреча вспоминалась с досадой. Конечно, похвал от «троицы» он не ждал, и не ее развязное, задиристое поведение тревожило его. Насторожила, обеспокоила самоуверенность «троицы», неприкрытая спекуляция на культе личности. Но кто-кто, а уж Курганов-то знал очень хорошо, что никакого, даже отдаленного отношения к людям, которые действительно пострадали в тот период, ни Пухов, ни Звонов и ни Удачин не имели. Тогда откуда же этакая настырность и уверенность, что именно для них, для таких, как они, наступили иные времена?

С чувством сожаления подумалось об Удачине. Чего этот-то мечется? Ведь не глупый мужик, а тоже мельтешит, какие-то там обиды вспоминает. Может, в Приозерск его вернуть? Опыт-то у него немалый.

Поглощенный всеми этими мыслями, Михаил Сергеевич и не заметил, как добрался до Березовки.

Деревня казалась пустынной. В правлении сидел какой-то паренек лет пятнадцати и что-то мудрил со стареньким телефонным аппаратом. Он приветливо улыбнулся.

— Здравствуйте, товарищ Курганов. Вам, конечно, наше начальство требуется?

— Да, хотелось бы увидеть. Где они сейчас?

— Макар Фомич уехал на ремонтную базу, а Озеровы дома. Они только что с полей приехали. Позвать кого?

— Да нет, пожалуй, не надо… Сам к ним зайду.

У крыльца правления уже стояла парткомовская машина, но Костя продолжал ковыряться в моторе.

— Ну как, наладил? — спросил Курганов.

— Понимаете, целый шмат смолы вытащил из бензобака. Ну, я им покажу, этим бензоколонщикам, как буду в Ветлужске.

— Я к Озерову. Может, тоже пойдешь? Глядишь, чаем нас угостят.

— Нет, Михаил Сергеевич, спасибо, я тут еще покопаюсь.