Николай Сизов – Трудные годы (страница 79)

Железная дорога, автомагистраль, все малые и большие шоссе были запружены народом. Пять грузовиков, на которых ехали делегаты, с трудом добрались до Абельмановской заставы и были направлены военным патрулем в какие-то глухие переулки. Стали медленно пробираться к центру. Это заняло целый день.

Москва видела немало гигантских демонстраций, многотысячных митингов, народных шествий, она вмещала в свои улицы огромные толпы людей. Но в те мартовские дни к столице со всей страны хлынуло столько людей, что город оказался заполненным до отказа. Однако теснота никого не останавливала, никому не хотелось обращать на нее внимание, все стремились к одному — поскорее попасть в Колонный зал Дома союзов.

Уходил из жизни человек, чье имя десятилетия было на устах у всех, от мала до велика. И так как большинство никогда его живым не видело, то хотели восполнить этот пробел хотя бы после его смерти.

Курганов хорошо знал Москву и через переулки вывел всю делегацию к Астахову мосту, а затем по набережным Москвы-реки — к Старой площади. Здесь, у здания Центрального Комитета партии, был назначен сбор делегаций центральных областей. Поздно ночью делегации подошли к Колонному залу.

Сталин лежал среди белых цветов, алого и черного бархата суровый, с нахмуренными бровями, будто с какой-то неушедшей тяжелой мыслью. Но был совсем не такой, каким его изображали живописцы и скульпторы. Курганов, когда шли мимо гроба, на какую-то долю секунды остановился. Пришла в голову мысль: «Какой он обычный…» И верно, смерть сняла со Сталина все — и недосягаемое величие, и гранитную неприступность, и сияющий ореол легендарности — все атрибуты, которыми он был окружен при жизни, сняла мгновенно, одним рывком.

— У меня такое впечатление, что он не верит смерти, не верит, что умер, — тихо проговорил Курганов Заградину.

— Да. Он умел не верить, очень умел… — со вздохом ответил Заградин.

Курганов удивленно посмотрел на Павла Васильевича, но спрашивать, что значили эти слова, не стал.

Уже при выходе через фойе на улицу один из идущих сзади людей, — какой-то суховатый старик с белым ежиком редких волос на голове, — проговорил, ни к кому не обращаясь:

— Если есть в мире тот свет, то со многими встретится покойник… — Ему никто не ответил, но все, кто шел рядом, посмотрели осуждающе и с укором. Сковывающая сила веры в человека, что лежал в гробу, продолжала жить…

Когда делегация ветлужцев вышла из Колонного зала, Заградин проводил ее до здания Госплана и стал торопливо прощаться. Он сам оставался на похороны.

— Теперь Курганов вас до машин доведет, он Москву лучше меня знает.

Сказав это, Заградин хотел уже уйти, однако его остановило хмурое, отсутствующее выражение лица у Мякотина и мрачная подавленность других приозерцев. Павел Васильевич остановился, подошел ближе.

— Что так приуныли?

— Да что ж спрашивать-то, Павел Васильевич. И так понятно, — хрипло ответил Мякотин.

Заградин задумчиво и хмуро согласился:

— Понимаю вас, но унывать не следует. Партия-то у нас вон какая. Миллионы… — И, показав на огромный портрет Сталина, увитый черным крепом, висевший на портике Колонного зала, проговорил:

— Главная-то сила и при нем была в ней, в партии… — И, повернувшись к Курганову, добавил: — Обращение Центрального Комитета прочесть всему активу. Всем. Внимательнейшим образом. И пленум, пленум готовьте как следует. Приеду.

Он еще раз попрощался и торопливой стремительной походкой направился в Дом союзов.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Слова Заградина, сказанные при прощании с приозерцами, вызвали у Курганова цепь взволнованных мыслей. В партии, говорит, главная сила. А? В партии. Да, конечно. Один что сделает? Но ведь это Сталин. Курганов, так же как и многие в стране, любил этого человека, свято верил в него. Какие годы позади! Пятилетки, коллективизация. Война. Гигантские испытания выдержала страна. Да, именно испытания. И вся сила, весь разум многомиллионной когорты коммунистов, что вели страну по этим дорогам, — все это относилось к его имени. К этому привыкли, иного не могли себе представить. Вот почему слова Заградина были удивительны, необычны и неотступно стояли в сознании Михаила Сергеевича. А потом вспомнилась мрачная фраза, сказанная человеком, шедшим сзади, когда выходили из зала. Оттолкнувшись от нее, услужливая память живо воскресила две давно виденные, но уже полузабытые картины.

…Сибирь. 1938 год. Полукилометровая колонна ссыльных — оборванных, измученных, худых. Это были наши, свои, советские. И еще: белые, заснеженные поля под Вязьмой и тела, тела солдат, отдавших свои жизни как дань мнимой непогрешимости этого человека, ушедшего теперь из жизни…

Курганов даже поежился от этих кощунственных мыслей, почувствовал нечто оскорбительное по отношению к покойнику и постарался не возвращаться к ним. Приозерцев и ветлужцев надо было выводить из переполненной до пределов людскими потоками Москвы. С трудом добрались они до Заставы Ильича, в лабиринте переулков разыскали свои машины и двинулись к себе в Ветлужье.

Глава 44

В РАЙКОМЕ ГОРЯТ ОГНИ

Участники расширенного пленума райкома волновались, многие то и дело поглядывали на круглые электрические часы, висевшие над входной дверью в зал.

— Ну чего тянут, начинали бы, — проворчал пожилой, загорелый мужчина. — Нет ничего хуже, как ждать.

— Начнут, чего волноваться-то, — ответил ему сосед, спокойно уткнувшись в газету.

— А я не понимаю, как можно не волноваться, когда такой пленум? Не понимаю, и все.

Зал постепенно затихал. Реже раздавалось хлопанье откидных сидений, меньше слышалось разговоров, только кое-где шелест газетных страниц нарушал тишину.

Все знали — пленум сегодня не обычный. В районе более двух недель работала комиссия из центральных организаций, дважды приезжал секретарь обкома Мыловаров, наведывались и еще многие работники и из Ветлужска и из Москвы. Все они ездили по колхозам, бригадам, подолгу сидели с секретарями райкома, с Мякотиным и его заместителями, с работниками райзо и что-то писали, писали и писали в своих объемистых блокнотах.

Не все еще улеглось после смерти Сталина. Во главе партии и страны встал Маленков, рядом с ним были Молотов, Каганович и Берия.

По-разному относились в стране и в партии к этим людям.

Немало было людей, которые полагали, что у руля страны встанет Молотов, старый, опытный партиец, но многие его исключали, их настораживали суховатость Молотова, наконец, его нелады со Сталиным в последние годы… Про Маленкова некоторые говорили, что он организатор. Но Заградин как-то в разговоре с Кургановым отозвался о нем так:

— Кроме бумаг и почета, ничего не видел и не знает…

Берия не любили все или, во всяком случае, большинство. Его желтоватое, квадратное лицо, прищуренный взгляд холодных, мутных глаз за стеклами пенсне вызывали невольное чувство беспокойной настороженности, тревоги и неприязни… Но об этом боялись говорить, даже шепотом…

У людей подспудно, где-то в глубине души нет-нет да и мелькала мысль: а так ли надо? Те ли руки взяли руль партии и государства? Правда, об этом думали про себя, ни с кем не делясь мыслями. Но такие люди были. И это стало началом того гигантского процесса, который партия вызвала во всем народе, — процесса осмысливания событий, понимания того, что жизнь страны, ее успехи и неудачи зависят не от одного человека, а от всех, от каждого… У членов партии этот процесс шел быстрее — его ускоряли требования жизни, ответственность, легшая на их плечи. Ведь за ними шла вся многомиллионная страна. Именно поэтому в те дни у коммунистов, как никогда, обострилось чувство ответственности за все, что делалось и решалось вокруг.

Пленум, что собирался сегодня в Приозерске, вызывал у актива района взволнованный и беспокойный интерес прежде всего потому, что упорно шли слухи об уходе Курганова. Это и насторожило всех, и обеспокоило.

Курганов делал все, что мог, чтобы вдохнуть новую жизнь в каждый, даже захудалый колхоз, он не жалел ни времени, ни сил. Люди помнили его и большие, и малые дела. Хотя бы то, как он встал против расхитителей колхозного добра, как настойчиво вел дело по укрупнению колхозов, как круто взялся райком за наведение порядка в торговле. А как помогло то, что с некоторых наиболее слабых артелей все-таки списали долги. Опять же удобрений и машин в Приозерск стало поступать побольше. Это ощущали все. Люди, душой болеющие за деревню, близко к сердцу принимающие большие и малые заботы Приозерья, Курганову верили, верили глубоко и убежденно.

А теперь вот, оказывается, Курганов уходит. Почему? Зачем? Кому это нужно? И почему не спрашивают об этом коммунистов района?

Пленум открыл Удачин.

— Повестка дня — итоги сельскохозяйственного года… — Голос Виктора Викторовича звучал как будто спокойно, но чуть дрожавшие руки выдавали его волнение.

Потом докладывал Курганов. Обстоятельно, не спеша. Лишь одно отличало его сегодняшнее выступление. Обычно он любил сдобрить свой разговор с аудиторией веселой шуткой, пословицей, к месту приведенным стихом. Он умел обычный факт повернуть так, что тот начинал сверкать всеми цветами радуги, словно кусок горного хрусталя. Сегодня не было шуток, не было смеха, не было широкой, задорной улыбки на лице докладчика. И зал сегодня не ждал этого, он настороженно ловил слова доклада, стараясь не пропустить ни одной мысли, ни одной цифры, ни одного вывода.