Николай Сизов – Трудные годы (страница 78)

Под тяжестью этой мысли Сталин устало опустил плечи. И если бы кто-нибудь увидел его в эту минуту, то без труда заметил бы, как он стар, как тяжела ему стала ответственность за судьбы миллионов людей, партии и страны.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Не доезжая до Минской автомагистрали, Заградин попросил остановить машину, вышел на бровку шоссе. Утро окончательно прогнало ночь и освободило от мглистого покрова белые февральские снега, наполнило деятельным, гулким шумом проснувшийся город. Москва отсюда была видна как на ладони. Стройная вереница светло-серых и желтых домов обрамляла ее загородную окраину, поток автомобилей стремительно катился по просторному Кутузовскому проспекту, и казалось, что вдоль улицы развешены гирлянды красных и фиолетовых светлячков. Дымка тумана делала город каким-то удивительно уютным.

Заградин с затаенным дыханием любовался привольно и широко раскинувшимся городским прибоем, вглядывался в каждый изгиб далеких, но таких знакомых улиц, в каждую грань новых зданий. Любил он этот город каждой клеткой своего существа, всегда гордился тем, что может более или менее часто бывать здесь, и бывать не просто любознательным приезжим, а человеком, имеющим отношение к делам, что решаются в столице, в постоянно пульсирующем сердце страны. Он никогда не мог смотреть на панораму Москвы без трепетного волнения. Павел Васильевич отвлекся было от невеселых размышлений, которые теснились в голове после беседы в Волынском. Однако стоило вернуться к машине, и эти мысли возникли вновь с цепкой, неотвязной силой.

Перед выездом на магистраль шофер спросил Заградина:

— Куда? В гостиницу?

— Да. Куда же еще?

— Ну мало ли куда? Может, у вас есть другие планы?

— План один — поскорее на вокзал и домой, — ответил Заградин.

…Возвратившись в Ветлужск, Павел Васильевич сразу же, без роздыха включился в беспокойный круговорот дел. В заботах и хлопотах он хотел забыться от своих дум, что неотступно сверлили мозг. О поездке он рассказал только секретарям обкома, и рассказал коротко, деловито, сжато. А чтобы предупредить расспросы, объяснил: «Потом как-нибудь, позднее доложу подробнее…»

Павел Васильевич не мог кривить душой перед своими товарищами по работе, а высказывать истинные впечатления от поездки не хотел, не хватило бы на это ни слов, ни решимости. И только самые близкие к нему люди заметили, что вернулся он в Ветлужск каким-то другим. Все было прежнее у первого секретаря обкома — деловитость, неторопливая, без суеты и спешки, распорядительность, глубокое и какое-то удивительно ясное знание дела. Все, что было присуще Заградину, осталось при нем и сейчас. Но проявлялись эти свойства иначе, не совсем четко и рельефно, как-то замедленно и расплывчато. Потух в глазах Павла Васильевича тот живой, трепещущий огонек, который освещал его мысли, согревал слова, облекал в зовущую, притягательную силу его дела и поступки, вел за ним людей, поддерживая в них несокрушимую веру в Заградиных…

Павел Васильевич много думал о беседе со Сталиным, и думал по-всякому. Но итог этим мыслям обычно подводил один: «Не сумел я, видимо, четко и ясно рассказать, убедить, передать ему ту тревогу, которой охвачены люди деревни…» Иногда думалось и иначе. Но тогда становилось так мучительно тяжело на душе, такой свинцовый груз давил на ум и сердце, что казалось, меркло солнце — и Павел Васильевич старался поскорее вновь вернуться к спасительным мыслям о собственных промахах, предопределивших неутешительные результаты встречи в Волынском.

Заградин не первый год работал на больших постах и знал, как обычно развиваются события после неудачных визитов к Хозяину. И потому готовил себя к любому возможному варианту, в том числе и к самому худшему. Он ждал грозы. Скорой, всесокрушающей и беспощадной. И если она не разразилась над Ветлужском, то по причинам, отнюдь не зависящим ни от обитателя дачи в Волынском лесу, ни от кого-либо другого.

Глава 43

ПЯТОЕ МАРТА

Утро еще не наступило, только хмурое мартовское небо на востоке стало чуть-чуть серее. Курганов посмотрел на часы. Время подходило к шести. Он включил радиоприемник. Раздалось гудение нагревающихся ламп, потрескивание, а затем — позывные сигналы. Тревожный настораживающий перезвон стеклянных колокольчиков наполнил предутреннюю тишину щемящей тревогой. Михаил Сергеевич быстро встал с кровати, торопливо оделся. До предела обостренным чутьем он понимал, почти знал, что это значило, но старался отогнать эту мысль. В эти минуты так же, как он, в эфир вслушивались многие миллионы людей. И вот раздались полные тревожной значимости слова сообщения: «Сегодня, 5 марта, в 3 часа 15 минут умер Иосиф Виссарионович Сталин…»

В смятенном молчании стоял Курганов у приемника, растерянно оглядываясь по сторонам, не зная, что делать, что предпринять, куда себя деть…

Сообщение закончилось, раздались тягостные, рвущие душу звуки траурного марша. Диктор повторял сообщение вновь и вновь. И опять звучали траурные мелодии. Курганов все стоял, оцепенелый, потрясенный, упершись левой рукой в край стола.

Елена Павловна тихо вошла в комнату и, ничего не спрашивая, прижалась к плечу мужа. Оба эти взрослых, далеко не слабых человека, прожившие не простую и не легкую жизнь, почувствовали себя вдруг осиротевшими, выбитыми из своей привычной жизненной колеи. У обоих билась одна и та же тревожная мысль: «Как же теперь?»

Путь до райкома показался Курганову удивительно длинным, дорога — неровной, ночь — мрачной и холодной. Какой-то невидимый, тяжелый груз гнул его плечи, наливал свинцом тело.

В райкоме уже неистово трещали телефоны, и дежурный сновал от одного аппарата к другому. Михаил Сергеевич тяжелой походкой прошел к себе в кабинет. Вскоре пришли Мякотин, Удачин, Гаранин и другие работники райкома.

— Что теперь будет? — ни к кому не обращаясь и всхлипывая, проговорил Мякотин.

Беспрерывно звонили председатели колхозов, сельских Советов, секретари партийных организаций, работники школ, клубов — все хотели говорить с райкомом. Некоторые спрашивали: «Неужели правда?» Другие: «Что делать? Проводить ли митинги и собрания, посылать ли делегации в Москву?..»

Позвонил Беда.

Курганов взял трубку:

— Слушаю вас, Макар Фомич.

— Значит, правда?

— Правда, Макар Фомич.

— Да. Без батьки остались. — И, помолчав, добавил: — Михаил Сергеевич, мы решили так: соберем сейчас всех колхозников, помолчим в память о покойнике — и за работу. Думка такая есть — отсортировать сегодня всю пшеницу. Как вы смотрите?

Михаил Сергеевич помолчал немного, горячий комок подступил у него к горлу, и он, с трудом справившись с волнением, ответил:

— Спасибо вам, Макар Фомич. За умное слово и мысль — спасибо. Действуйте. Хорошо надумали.

Курганов рассказал собравшимся в кабинете о разговоре с Бедой.

Удачин с досадой махнул рукой:

— Такие события, а он — пшеница. Чепуха же. Этот Беда вечно что-нибудь выкинет.

Курганов хотел что-то ответить, но зазвонил междугородный телефон. Звонил Заградин.

— Курганов? Как дела? Что в районе?

— Ну что вам сказать, Павел Васильевич? Плачут люди.

— Ну, а вы?

— Тоже плачем. Горе-то общее.

— Общее, верно, — согласился Заградин. — Только издавна известно — слезами горю не поможешь. Знаете, как в народе говорится: ни радости вечной, ни печали бесконечной.

— Колхозники, Павел Васильевич, думают и поступают именно так. — И Курганов рассказал о звонке Беды.

— Вот-вот. Правильно, — одобрил Павел Васильевич, — за делами, за работой любое несчастье забывается.

Голос у Заградина был озабоченный и мрачный, но в то же время какой-то удивительно деловитый, тугой, будто пружина. Условившись с Кургановым о проведении митингов и собраний, о делегации приозерцев на похороны, Заградин закончил разговор:

— Звоните, информируйте нас…

— Обязательно.

— Вот что, товарищи, — мрачно и озабоченно проговорил Курганов, — у всех наверняка, как и здесь, разрываются телефоны. Будем объяснять, как поступать. А поступать, как поступили Беда и другие наши колхозники. Вы же, Виктор Викторович, займитесь нашей делегацией в Москву.

За разговорами и заботами Курганов не заметил, как посветлело на улице. Небо, будто выбеленное мелом, дышало холодом, ноздреватый серый снег затвердел за ночь и скрипел под ногами прохожих. Над райкомом и райисполкомом ветер медленно, как бы в раздумье, шевелил алые флаги с черной траурной каймой.

На улицах все больше появлялось людей. Кто спешил на работу, кто в школу, хозяйки шли с ведрами к колодцам. Старый седоусый кассир райсберкассы, как всегда точно в восемь, шел по противоположной стороне улицы, мерно постукивая тростью по обледенелому тротуару.

Курганов, глядя на улицу, на людей, идущих по своим делам, подумал: «Вот она, жизнь. Ее ничто не остановит…»

Потом, поздно вечером, предельно усталый от многочисленных встреч, собраний, митингов, выступлений и разнообразных дел — нет, не только связанных со смертью Сталина, а и других — таких как забота о семенах, о машинах для обработки пропашных, о строительстве школ и многом другом, — Курганов еще раз подумал: «Да, жизнь не остановишь…»

На следующий день делегация Приозерья выехала в Ветлужск, а оттуда — в Москву.