Николай Сизов – Трудные годы (страница 23)

— Ну, про колхозные, конечно.

— Колхозные наши дела известные.

— Это верно. По району вы в отстающих не числитесь. Но…

— Что же это вам не по нраву у нас?

— Скажу, Настасья Фоминична. Скажу. Вот я сохранность имущества, живности разной проверяю и удивляюсь. Все в полном порядке. А ведь знаем — дарили и продавали. Далеко, значит, концы спрятали.

Настасья Фоминична долго молчала, сосредоточенно вглядываясь в широкие, белесые от частого мытья половицы, словно ожидая увидеть сквозь них что-то важное. Потом заговорила:

— Когда этот декрет вышел, ну, чтобы, значит, все колхозам вернуть, мы очень обрадовались. В самом деле, подумай, до чего дошли? Нахлебников-то около колхоза будто тараканов развелось. Ну и, значит, этот декрет от партии — очень хороший декрет. Но ведь опять же правду говорит народная мудрость — дурная рука и золото в пустель превратить может. Оно, конечно, сейчас тише стало, куда тише. Того уже нет, чтобы мед, барашков да поросяток возами в район возили. Нет этого. Греха на душу брать не хочу, наговаривать не буду. Ну, а что отдали да продали, не вернуть, с воза упало — считай, пропало.

— Ну, а зачем отдавали, зачем решали? Вы же хозяева. Взяли бы да и проголосовали против.

— Проголосовали? А где проголосовать-то?

— Ну, на собрании.

— А у нас их года два как не было. Корягин-то наш хитрее хитрого. Прихожу я как-то к нему — сена мне надо было выписать для своей коровенки. Ну, пришла. Выписал. Все чинно, благородно. А потом спрашивает: «Бабуся, хочу я с тобой согласовать один вопросик. Прокурору нашему паршивенького поросеночка хотим снарядить. Иначе дело у промартели мы не высудим. Ты как, не супротив?» Я молчу, обдумываю, а он уже тараторит: «Ну, значит, согласная? Очень хорошо». Я и слова сказать не успела, он уж того, прощевай, говорит, Настасья Фоминична, заходи опять, когда понадобится… На днях правленцы все бегали по селу да подписи собирали. Ко мне тоже приходили. Подпиши, говорят, что дала свое согласие на продажу поросят, барашков, телок и другой животины. Только нет. Не на ту напали. Я-то, говорю, может, по глупости и была согласная, да вон центральная власть согласия не дает. А я, говорю, центральной-то власти слушаться привыкла. Как же, говорят, теперь быть? А так, говорю, как написано: пусть возвернут наше добро. Ну, потоптались они у меня в избе, потоптались да и ушли. Вечером встретились с Корягиным, он и говорит: «Ненадежный ты, Фоминична, элемент». — «Какая уж, — говорю, — есть».

И, заканчивая разговор, посоветовала Озерову:

— Ты, милок, к нашему комсомолу сходи, к Васятке Крылову. Ребята у нас шустрые. Они то и дело шпыняют председателя, чтобы, значит, вернуть все.

— Да, да. Я обязательно с ребятами повстречаюсь. С этого и день решил начать.

Комсомольцы обрадовались Озерову:

— Это хорошо, что вы у нас. Дела тут такие, что надо обязательно району вмешаться.

Ребята рассказали Николаю все, что их так волновало и тревожило…

Потом Озеров сходил в сельский Совет, потолковал с ветврачом, заглянул в школу. Позже пришел в правление. Он теперь довольно ясно представлял ту картину, которая крылась за аккуратно разграфленными страницами бухгалтерских книг. Требовалось лишь уточнить некоторые детали.

— У меня, Степан Кириллович, к вам всего два-три вопроса. Прежде всего прошу вас ответить: что стряслось с теми пятью поросятами, что пали этой осенью? И что с гусями? Я никак не разберусь. У вас указано, что облторгу отправлено десять гусят. А у меня есть сведения, что отправлены взрослые, так сказать, вполне оперившиеся гусыни и гусаки.

— Но ведь я вам показывал акты и все нужные документы.

— Да. Но акты заверены райветлечебницей, а не участковым ветеринаром.

— Ну, боже мой, какая разница? Ветеринар был в отъезде.

— Это точно?

— Да, конечно.

— Но я был сегодня у него. Он никуда не уезжал.

— Прямо-таки целое следствие, — зло выдохнул Корягин. — Что еще вы хотите?

— С гусями как?

— А что с гусями? Я вам говорю, да и из документов видно, отправлены гусята, а не гуси.

— Но неужели облторг гусят не мог найти без вашего колхоза? У него же под боком целая птицефабрика. И еще. Вам облторг уплатил переводом за трех бычков живым весом в сто пятьдесят килограммов. Заметьте — не каждый по сто пятьдесят, а все три дали такой вес. Но ведь они были годовички. И уж самый что ни на есть захудалый бычишка через год весить пятьдесят килограммов никак не может. Верно ведь?

— Не знаю. Лично их не взвешивал. Могу сказать од но — дрянные бычишки были, выбраковали мы их.

— Объясните еще мне, Степан Кириллович, такое. Вы утверждаете, что все эти чушки, телки и бычки и даже птица отпускались по решениям собраний. Верно?

— Да именно. Вам же протоколы показывали. Пташкин, дай сюда папку с протоколами.

— Не надо папку. Я смотрел ее. Но удивляет то, что многие колхозники не помнят этих собраний. Правда, индивидуальные беседы на эти темы были, в памяти у них запали…

Корягин долго молчал, потом, сузив в гневе глаза, хрипло проговорил:

— Что еще, товарищ упал-намоченный?

— Еще? Ну, например, я бы хотел посмотреть решение о шести поросятах, что вы недавно отправляли руководителям района.

— А зачем вам бумажки смотреть? Вы самих свиней посмотрите — они на ферме пребывают.

— Что верно, то верно. Все они прибыли обратно. Но в этом вы не виноваты.

…Николай уехал из Алешина почти с готовыми материалами и выводами. Ему не терпелось скорей добраться до Приозерска, сверить кое-что в районных организациях и сесть за материал для райкома и для газеты. «Ох, и фельетон отгрохаем», — думал он, кутаясь в свое легонькое пальто и плотно зарываясь в сено возка.

Как только редактор выехал за Алешинскую околицу, Корягин позвонил Удачину. Торопясь и волнуясь, рассказал о проверке, панически просил вмешаться.

Удачин хорошо понимал, почему волнуется Корягин. Не очень-то спокойно чувствовал себя и сам Виктор Викторович. Эти три бычка, что были устроены для трех товарищей из области (охота, как ни говорите, сближает людей), и поросята, списанные как безвременно, но естественно почившие, его беспокоили. Лично себе Виктор Викторович их не брал, но где они обрели новое местожительство, второй секретарь райкома знал хорошо.

— Я очень прошу, Виктор Викторович, — ныл Корягин в трубку. — Примите меры. И потом, уполномоченных в колхозы, да по таким делам, надо посылать посерьезней. А то приехал какой-то газетчик с какими-то темными элементами по чайным якшается, а наутро, пожалуйста, уже выводы строчит…

— По каким чайным? Ты это о ком и о чем? — насторожился Удачин.

— Да про вашего Озерова. Весь вечер там болтался.

— Значит, пил? С кем?

— Ну, пить, кажется, не пил, но…

— Я говорю, с кем пил? — тоном, не допускающим возражений, переспросил Удачин.

Корягин понял и с ухмылкой ответил:

— Ну, желающие выпить всегда найдутся.

— Ты вот что, — раздельно и многозначительно проговорил в трубку Виктор Викторович, — немедленно узнай все и позвони. И кроме того, напиши. Мне лично. Ясно? Это очень важно…

Глава 13

НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

Поздно вечером Озеров, продрогший и усталый, приехал в Приозерск и сразу пошел в редакцию.

Увидев промерзшего редактора, Звонов засуетился, достал у кого-то полсотни и побежал организовывать ужин.

У Озерова дома иногда собирались сотрудники газеты. Под праздники, случалось, выпивали по рюмке водки, но больше пробавлялись пивом или чаем. Много шумели, спорили, обсуждали свои газетные дела. Инициатором таких встреч обычно был Звонов. Он и часу не мог прожить один — ему нужны были шум, крик и… почитатели его таланта. Вот и сегодня он поминутно звонил, требуя, чтобы Озеров скорей шел домой.

Но редактор все не шел — он ждал верстку завтрашнего номера. Наконец принесли, влажные полосы, и он стал быстро и ловко прощупывать наметанным взглядом каждую строчку. «Ну, сегодня нас не упрекнешь в беззубости», — подумал Николай, просматривая материал комсомольского рейда по торговым точкам, обновленный и дополненный. Крупная шапка, колючий текст, едкая карикатура — все било прямо в цель.

— Постарались ребята, — сказал он и, подписав номер в печать, пошел домой.

Звонов встретил Николая в передней.

— Имей в виду — у нас в берлоге гость. Пухов.

— Пухов? С какой стати?

— Да понимаешь — зашел в магазин, а он там. Видит — я беру разную снедь, ну и напросился. Просто неудобно было отказать.

Озеров за время совместной работы привык к самым неожиданным поступкам Звонова. Но сегодняшняя история поставила его в тупик. «Что ему пришло в голову? Ведь прекрасно знает, что я Пухова терпеть не могу». Из комнаты раздавался веселый, беззаботный смех заведующего райторгом. «Веселье-то некстати, — поморщился Николай. — Завтра материалы комсомольского рейда наконец появятся в свет. Увидя газеты, Пухова не будет так громоподобно хохотать. И откуда у человека такое спокойствие? Неужели у него даже мысли не появляется о расплате? Или он так уверен в своей безнаказанности?»

— Ты, Звонов, просто не думаешь, что делаешь! Ну зачем ты пригласил его? Угощайтесь без меня и поскорей заканчивайте. Я пойду в редакцию. — Озеров вновь стал надевать пальто, собираясь уйти, но дверь из комнаты отворилась, и на пороге появился Пухов. Широкое лицо гостя лоснилось, глаза от выпитой водки блестели, в них искрилось довольство.