Николай Сизов – Трудные годы (страница 16)

Ключарев удивленно таращил глаза на Нину и молчал. Наивная непримиримость агронома Родниковой буквально лишила его дара речи.

— П-позвольте. А вы-то, собственно, тут при чем? Вам то что за дело до этого? Скажите, какой специалист нашелся. В области сидят люди, не хуже нас с вами понимающие, что к чему.

Нина встала со стула. Чуть прищурясь (это всегда было признаком ее гнева), посмотрела на Ключарева:

— Извините меня, но вы рассуждаете, как чиновник, как бюрократ.

— Что? Как? Вы это кому сказали?

Но Нины уже не было в кабинете.

Она решила не отступать и пошла в райком, к Удачину. Виктор Викторович слушал ее долго, казалось, внимательно, иногда что-то помечал в своем блокноте. А сам пристально глядел на Нину. Девушка решила, что это серьезное внимание к ее словам, к делу, с которым она пришла. Но когда кончила, удивилась, Виктора Викторович вдруг проговорил:

— А вы знаете, Нина, мы решили вас перевести на другую работу.

— Меня? На другую работу? Почему?

— Вчера вечером бюро райкома партии решило рекомендовать вас секретарем райкома комсомола.

— Меня?

— Да, вас.

— Но как же? Почему? Я же агроном. И совсем не знаю комсомольскую работу.

— Как это не знаете? В академии-то вы довольно активно работали в комсомоле. И комсорг курса, и член комитета. Да и у нас вы не последняя фигура в комсомольской организации. Член бюро райкома. Верно ведь?

— Все это так. Но я хочу работать по специальности.

Виктор Викторович встал, подошел к Нине, положил ей руку на плечо. Нина встала, осторожно высвободилась и, чуть отойдя от Удачина, насупленно ждала, что он скажет.

Удачин, стараясь говорить мягче, заметил:

— Мой вам совет: возражения оставьте. Они никого не убедят.

— Да почему никто не спросил моего согласия? Никто даже не поговорил?

— Вот я и говорю. По поручению бюро. Разве этого мало? Ведь работа в райкоме, с молодежью — она же очень тесно связана с селом.

— Хорошо. Я подумаю. А как ваше мнение по этому вопросу? — Нина указала на рулон ватмана.

Удачин развернул таблицу, долго глядел на нее, затем молча вернул Нине.

— Вопрос, конечно, заслуживающий внимания. Но понимаете, боюсь, что несвоевременный. План этого года уже сверстан. Ни семян, ни свободных площадей. Потом как-нибудь подумаем.

Нина аккуратно свернула чертежи, пристально посмотрела на Удачина, чуть заметно улыбнулась:

— Удивительное совпадение мыслей, хоть говорите другими словами.

— У кого? — не поняв, спросил Удачин.

— У вас и Ключарева.

— А разве это плохо?

— Не знаю. Я-то по наивности думала, что помогу вам этим. Думала и думаю сейчас, что пропашные для нашего района — это то звено, за которое надо бы ухватиться.

Удачин выслушал ее, не возражая, а затем, скупо улыбнувшись, проговорил:

— Завтра я жду, Нина Семеновна, ваш ответ о новой работе.

Будучи уже секретарем райкома комсомола, Нина завела разговор о пропашных с Барановым. Баранов слушал Нину молча, терпеливо, не перебивая. Про себя же думал: «Вот есть же люди. То ли по земле они ходят, то ли в облаках витают — не поймешь. Агроном, рассудительная и не глупая, за дела в комсомоле вроде хорошо взялась, а реального понимания жизни нет. Неужели не понимает, что нам не до ее проектов да прожектов? Район хромает на обе ноги, а она в фантазии ударяется». И Баранов так подытожил их разговор:

— Хорошо, мы подумаем. Обязательно подумаем.

Больше сказать Родниковой у него так ничего и не нашлось.

Нина решила написать письмо в обком партии. Целую неделю она размышляла, сомневалась. Потом целую неделю писала. Ответа ждала с нетерпением. Ждала неделю, месяц, два. А его все не было.

«Видно, я ничего не понимаю… Или что-то другое. А может, просто затерялось где-нибудь мое послание?»

Но письму, однако, затеряться не дали.

Когда Курганов перед своим отъездом в Приозерск был на беседе у Заградина, тот сказал ему:

— В сельхозотделе подобраны наиболее характерные письма из Приозерского района. Почитай их. Особенно внимательно посмотри письмо агронома Родниковой. Его в архиве недавно нашли. Письмо, по-моему, толковое. Женщина, видимо, хорошо знает район. Статистика у нее за целых двадцать лет. Обязательно прочти и разыщи самого автора.

Нине Родниковой, разумеется, было приятно, что Курганов начал знакомство с ней с этого письма в обком, читал и перечитывал его, был согласен с многими ее мыслями и предложениями.

— Расширение пропашного клина? Правильно. Принимаем. Картофель, капуста, огурцы, помидоры — все надо ввести в права гражданства. Все правильно, и все принимаем. Но этого мало. Нам надо думать о том, чтобы поднять урожаи и зерновых и пропашных. Надо вводить в севооборот кукурузу, чумизу, горох, бобы, осваивать агротехнику. Без нее мы будем топтаться на месте. Имейте в виду, что вам над всеми этими делами придется основательно потрудиться.

— Мне? Почему? Я ведь сейчас на другой работе.

— А я именно об этой работе и говорю. Молодежь, молодежь должна браться за эти дела. С задором. С настоящим комсомольским огоньком.

— Молодежь у нас замечательная.

— Знаю. С такими ребятами, как, например, в Голубеве и Алешине, горы свернуть можно.

— А как же посевной план года? Семена?

— Если будем ждать сложа руки — ничего не будет. Если будем воевать — что-нибудь да отвоюем. Так что давайте воевать. Согласны?

— Конечно, согласна. Я думаю, с такой программой все согласятся.

— Все, говорите? — Курганов выжидающе смотрел на Нину.

— Нет, не все!

— Именно не все. И тем не менее воевать будем. Обязательно будем. И комсомолу первые ряды. Идет?

— Идет, Михаил Сергеевич, — в тон ему, чуть задорно, но с полной серьезностью ответила Родникова и встала со стула.

А потом пошла хлопотная, суматошная, но чертовски интересная жизнь. Курганов никогда ничего не забывал и, раз дав поручение, обязательно спрашивал за него, и спрашивал всерьез, без скидок.

В хлопотах и заботах, в постоянной беготне по Приозерску и в поездках по району Нина стала все реже вспоминать Виктора Викторовича.

Сегодняшняя их встреча на морозной пустынной улице вызвала у Нины какое-то чувство досады. Ей не хотелось, чтобы Удачин заходил к ней, но она не сочла себя вправе отказать ему в этом.

— Вот что я тебе скажу, дорогая Нина Семеновна, не нравится мне твой вид. Не нравится.

— Чем же?

— Скучная, грустная, бледная. И мы должны из этого сделать выводы. Должны тебя развеселить.

— Да нет, вы ошибаетесь, Виктор Викторович. Честное слово, ошибаетесь.

— Удачин, между прочим, ошибается довольно редко. Прошу это иметь в виду. — И с этими словами достал из кармана куртки бутылку портвейна.

Нина села ближе к печке, грела руки в волнах теплого воздуха, задумчиво смотрела в трепещущее пламя. Да, встреча с Удачиным ее почему-то расстроила. Это было странно. Ведь еще недавно ее тянуло к нему, их прогулки по вечерним улицам Приозерска были приятны, волновали. Она чувствовала тогда себя как-то спокойно, уверенно и немного приподнято. Было и еще одно чувство — гордость. «Смотри, Нинка, Удачин и тот перед тобой не устоял», — думала она иногда. Но теперь все было иначе. Правда, Нина и сейчас еще испытывала перед Удачиным чувство какой-то робости, и сегодня, когда вошли в эту комнату и Виктор Викторович взял ее руки в свои, у Нины чуть дрогнуло сердце, приятное волнение прошло по телу. Но длилось это одно мгновение. Эти ощущения вновь сменило какое-то беспокойное чувство. Она поймала себя на мысли о том, что было бы лучше, если бы Виктор Викторович ушел.

Нина, с трудом оторвавшись от своих мыслей, проговорила:

— Будем чаевничать?

— Ну нет, дорогая Нина Семеновна, не только чаю, а и вина выпьем. А что? Разве мы не имеем права выпить хоть раз?

Нина пожала плечами. Она была смущена и не знала, как вести себя. Чувствуя, что веселость гостя наигранная, что смутно у него на душе, она не хотела оскорбить его слишком явной холодностью, оттолкнуть подчеркнутым безразличием. Что-то мешало, а что, она и сама не понимала. Мысли от волнения немножко путались.