Николай Сизов – Трудные годы (страница 15)

— Пожалуйста, гражданочка, — и подхватил чемодан, не особенно дожидаясь согласия Нины. Потом подошел к какой-то старушке, сидевшей на своих узлах, помог и ей забраться в автомобиль.

Когда машина тронулась, Удачин повернулся к спутницам и шутливо-строго спросил:

— Ну, пассажирки, рассказывайте, кто такие и куда путь держите?

Виктору Викторовичу было под сорок, но цветущее здоровье, подвижная натура, вечные хлопотливые поездки по району сохранили ему моложавый облик.

Нина Родникова ему понравилась сразу. Молодое, чуть подрумяненное смущением лицо, серые мягкие глаза, пышные каштановые волосы. Виктор Викторович оживленно переговаривался с нею, расспрашивая об учебе, о товарищах, о ее планах. Усиленно хвалил район. Он так оживился, что даже старушка, что до сих пор тихо сидела в уголке, и та увлеклась разговором и стала вторить восторженной хвале родным местам. Шофер тоже нет-нет да и вставлял свое слово.

Нина ехала и думала, что ей удивительно везет последнее время. В самом деле, по окончании Тимирязевской академии послали, куда хотелось — в родное Приозерье. Ребята устроили замечательные проводы. Наконец, эта встреча.

Подъехали к Приозерску. Удачин спросил Нину:

— Где вы решили остановиться?

Нина замялась.

— Не знаю, право. Заеду в райзо. А потом до своей Березовки буду добираться.

— Ну, в райзо сейчас никого нет. И в Березовку тоже поздно. Давай, Костя, к Северьяновне. Это наш Дом приезжих, — объяснил он Родниковой.

Щеголеватую «эмку» Удачина знали все, и потому, как только машина подъехала к Дому приезжих, у подъезда их встретила подвижная черноглазая женщина, радушно приглашая зайти обогреться.

— Нет, Северьяновна, спасибо, мы-то к вам по пути. А вот товарища Родникову примите как следует. — И Виктор Викторович подал руку Нине.

Утром в райзо Нине предложили остаться в аппарате. Она отказалась и выпросила назначение в левобережный куст, там был нужен агроном, да и к Березовке было поближе.

Впоследствии Удачин несколько раз приезжал в колхозы куста, всегда находил какие-то вопросы к Нине, подолгу говорил с ней, старался побыть на ее участках.

Втайне от Нины он добился ее перевода в аппарат райзо. Как ни упиралась, как ни просила она оставить ее поближе к живому делу, — ничто не помогло. Пришлось перебираться в Приозерск.

Вскоре после перевода Нины в город Удачин позвонил ей и пригласил в райком. Разговор вышел непринужденный, простой, Виктора Викторовича интересовали данные по пропашным культурам, и Нина подобрала все, что было можно. Потом пошли вместе с другими работниками райкома в клуб — на какой-то вечер. Сам он быстро ушел с него, Нина же, любившая танцевать, осталась. А когда возвращалась домой, Удачин, видимо, случайно встретил ее вновь, и они долго ходили по заснеженным улицам городка.

Виктор Викторович, прощаясь, задержал руку Нины и, вглядываясь в лицо, спросил:

— Заходите, Нина Семеновна, заходите. И мне разрешите иногда звякнуть. Хорошо?

Нине показалось, что говорит он как-то многозначительно.

Придя домой, она долго не могла уснуть. Какое-то смутное чувство тревоги возникло в душе. И причиной его были встречи с Удачиным. В самом деле, почему происходят они? Зачем? Женским инстинктом она чувствовала, что Виктор Викторович неравнодушен к ней. Это было видно по многим еле уловимым деталям — по его минутному смущению при встречах, по повышенной энергичности в ее присутствии. И ей было приятно, что такой человек — видный, авторитетный, которого знал весь район, — как-то меняется от ее взгляда. Но затем радость, уходила, ее отгоняли мысли о семье Виктора Викторовича…

Людмилу Петровну Удачину Нине показали на каком-то собрании в клубе. Скромно одетая, невысокого роста женщина, просто державшаяся с людьми. Нина, когда увидела ее, невольно смутилась, но потом упрекнула себя: «А что мне краснеть и смущаться? Почему?»

В первые месяцы пребывания Нины в Приозерске, когда Удачин звонил и предлагал ей «побродить по улицам», Нина не отказывалась. Она уже успела немного привыкнуть к ласковому, уверенному голосу Виктора Викторовича, к его дружеским советам и заботам. «А что, собственно, особенного? — думала Нина. — Почему бы и не пройтись?» Виктор Викторович вел себя спокойно, дружески. Много спорили, смеялись, обоим было легко.

Но в один из вечеров Виктор Викторович долго говорил о себе, а потом вдруг признался Нине, что она ему самый близкий человек. Говорил взволнованно, горячо, сбивчиво. Чувствовалось, что разговор ему дается не легко.

Потом он обеспокоенно спрашивал, почему она молчит, ничего не отвечает ему, и вновь повторял свою неуверенную, несвязную речь.

Самые противоречивые мысли клубились в голове Нины, смятенные чувства наполняли сердце. «Зачем он это? Почему? Разве я дала повод?» Но затем подумалось по-другому: «А чему ты удивляешься? Ведь ты чувствовала, знала, что так будет, видела приближение этого разговора…»

Но, боже мой, как мало отклика чувствовала она в своем сердце на взволнованные слова Удачина. Сейчас она поняла, что нет у нее ничего к Виктору Викторовичу, ровным счетом ничего. Правда, ее тянуло к нему, чего-то не хватало, когда она отказывалась от встреч. Но то была, видимо, просто общность интересов, чувство товарищества, естественное стремление человека к дружескому слову, общению. Но чувства, взволнованного, трепетного, — его не было. Нине захотелось как-то смягчить ответ, чтобы не обидеть Удачина.

А Виктор Викторович, не поняв ее состояния, продолжал развивать свои мысли.

— Я думаю, Ниночка, ты не из тех, кто живет предрассудками, всего боится, озабочен только тем, что о нем скажут и что подумают знакомые, соседи или сослуживцы. Такие взгляды давно сданы в архив, они остались только в романах классиков.

— Вы что же, за полную свободу нравов?

— Я против того, чтобы советский человек был рабом условностей.

Нина заговорила тихо, задумчиво, как бы вглядываясь в себя.

— Спасибо вам, Виктор Викторович. Большое спасибо за все, но вы для меня — товарищ, друг. И нам не надо больше говорить об этом. Ну зачем все это? Поймите — не надо, честное слово. — Последние фразы Нина произнесла несвязно, глухо, нервно и вдруг заплакала.

Удачин, удивленный, стал ее успокаивать.

— Что с тобой, Нинок? Почему слезы?

А что она могла сказать ему? Она и сама не знала, почему ей так грустно, тоскливо и тяжело. Удачин был раздосадован, удивлен. Человек не очень твердых моральных правил, имевший и мимолетные встречи, и короткие романы, он не думал, что эта худенькая девушка с небрежной челкой каштановых волос прикует его мысли, свяжет волю, заставит думать о ней, и только о ней.

Отказ Нины лишь вначале обескуражил Виктора Викторовича. «Еще не привыкла, да и пересудов боится, — думал он. — Ну, ничего, положимся на время». И он по-прежнему осторожно, но настойчиво искал встреч с Ниной. И даже разговоры, которые время от времени возникали о них в Приозерске, не останавливали его.

Нина, перейдя в райзо, сначала работала в инспекторской группе, но ее тянуло ближе к своей специальности — к пропашным культурам. Вскоре в этом секторе освободилась должность агронома, и она попросилась туда. Вот теперь это было ее любимое дело, и Нина, старательная, трудолюбивая по натуре, стала дотошно, внимательно изучать состояние пропашных в Приозерье.

Несколько недель подряд по вечерам Родникова рылась в архивах райзо, разыскала сводные планы района за десять и пятнадцать лет, просмотрела многие десятки папок с отчетами, актами, докладными записками, проштудировала не одну сотню различных таблиц и сводок. Ей хотелось выяснить, как выглядел посевной клин пропашных в районе за последние годы, как складывалась урожайность — спад наблюдался или рост? Какие сорта картофеля, капусты прижились в колхозах? И вот кропотливая работа подошла к концу. Тысячи прочитанных бумаг, сотни перелистанных пыльных папок, бесконечные вереницы просмотренных цифр — Все уложилось на небольшом ватманском листе. Две линии — черная и зеленая — пересекли клетчатую поверхность листа, стремительно уйдя вниз, по самую низкую клетку. Пропашные культуры медленно, но верно выживались с приозерских полей. Год от года сужался клин, снижались урожаи, земли отвоевывали другие культуры. Картофеля приозерские колхозники несколько лет назад собирали в среднем по сто пятьдесят — сто шестьдесят центнеров с гектара, а сейчас средний урожай по району сто, от силы сто двадцать! Резко снизился также урожай капусты, свеклы, моркови. Поздние сроки сева, случайный семенной материал, небрежная обработка почвы, что создавало полное раздолье сорнякам, — вот это и предопределяло низкие урожаи.

Утром она пошла к Ключареву — заведующему райзо и молча положила на стол свою таблицу. Тот удивился, исподлобья поглядел на молодого агронома.

— Что за картинка?

— Картина, показывающая, как мы из года в год сужаем пропашной клин.

— Ну и что?

— Как что? Колхозы-то беднеют.

— Посевные планы нам спускает, как известно, область. Так что мы с вами, так сказать, сбоку припека, — отрезал он.

— Да что вы такое говорите, товарищ Ключарев? Ведь наше Приозерье всегда славилось картофелем, капустой, луком, морковью. А по картофелю — так нам не было равных. Такие сорта, как «ранняя роза» и «эпрон», лучше нас никто не выращивал. На ранних овощах многие наши колхозы богатели. А вы говорите — область, облзо. Если они не так планируют посевные задания, то это безобразие.