Николай Сизов – Трудные годы (страница 104)

Произошло это после областного партийного актива, обсуждавшего итоги двадцатого съезда партии. Охватить своим сознанием весь смысл и глубину событий, происходящих в партии, правильно оценить эти события Мякотин оказался не в состоянии. Не хватило, видимо, знаний, опыта к осмыслению явлений такого масштаба.

С детских лет привыкшему видеть в Сталине самый высокий авторитет, глубоко верившему в величие и безграничную мудрость этого человека, ему трудно было поверить в то негативное, что говорилось сейчас о нем. Трудно, невозможно было представить, что же будет теперь, когда так была поколеблена доселе безмерная вера в этого человека?

Приехав из Ветлужска с актива, Мякотин долго сидел в состоянии какого-то безысходного отчаяния и отрешенности от всего. Ему казалось, что жить сейчас просто нет никакого смысла. Шаркающей походкой подошел к буфету, налил чайный стакан какой-то настойки и выпил его залпом. Потом вернулся к столу, достал маленький, привезенный еще с фронта браунинг. Долго смотрел на него, ощущая в руке притягивающий холодок вороненой стали. Какая маленькая вещица, и как просто и безошибочно она освободит его от мятущихся, лихорадочных мыслей, от этой парализующей тоски. Именно в этот момент пришел Курганов.

Торопливо поздоровавшись с Вероникой Григорьевной, он, словно предчувствуя неладное, торопливо прошел к Мякотину. И все понял сразу.

— Думаешь, это единственный выход?

— А ты можешь подсказать какой-то другой?

Михаил Сергеевич со вздохом опустился на стул. Помолчав, твердо, непреклонно проговорил:

— Ну и это не путь. Паникерство, порожденное эмоциями, а не разумом. Когда поглубже осмыслишь все, сам себя будешь осуждать за то, что чуть не совершил роковой шаг.

Вероника Григорьевна, разогрев самовар и собрав на стол нехитрую снедь и видя, что мужчинам не до нее, ушла куда-то к соседкам, и разговор между Кургановым и Мякотиным возобновился без помех.

— Как это ты, взрослый человек, столько лет пробывший в комсомоле, в партии, прошедший все лихо войны, не понял цены жизни, не понял, что такой путь — это удел слабых, трусливых, никчемных людей. Твоя жизнь не тебе принадлежит, она принадлежит партии. Вступая в ее ряды, ты обещал до конца жизни, да, да, именно до конца жизни, бороться за ее дело. Так вот и борись. И ни мыслью недостойной, ни словом, ни делом худым, ни поступком постыдным не порочь великое братство коммунистов. Ты главное не понял в решениях съезда. Не отдельная личность, какая бы значительная она ни была, творит жизнь, двигает вперед историю. Это делают люди, каждый внося свой посильный вклад в бесконечный поток жизни. Извини, Иван Петрович, за эту политграмоту, но что делать. Очень ты меня удручил, разозлил и обидел.

— Так муторно, так безысходно стало на душе, ну и пришла эта шалая мысль. Глупая, нелепая — сам теперь понимаю.

Разговор был у них долгий, прямой и откровенный до предела. Глубокой ночью, когда Курганов собрался уходить, Мякотин, указывая на лежавший на столе среди бумаг браунинг, предложил:

— Возьми его себе.

Курганов удивился:

— Зачем? Ты что, боишься за себя?

— Нет, нет. Подобное не повторится. Просто хочу подарить на память.

— Незаконный подарок, Петрович. Сдай его завтра в милицию.

После этого случая для Мякотина не было более близкого человека, чем Курганов. Работал он по-прежнему много, день и ночь мотался по колхозам, совхозам, по-мальчишески радовался, когда удавалось пробить какой-нибудь значительный вопрос вроде реконструкции Октябрьской улицы Приозерска или строительства районного Дома культуры.

Но потом жизнь Ивана Петровича внезапно и крупно осложнилась.

Дело в том, что после последней перестройки, когда были резко укрупнены районы, а область разделилась как бы на две — промышленную и сельскую, — Приозерский районный Совет был преобразован в городской, занимающийся лишь самим Приозерском, с подчинением Ветлужскому промышленному облисполкому. Вот тут и хватил Иван Петрович фунт лиха.

Задач, обязанностей, проблем — полон рот, а реальной власти с гулькин нос. Да к тому же и опоры партийной не стало — райком-то теперь был далеко, аж в самом Зарубинске, и Иван Петрович пришел к Курганову… проситься на работу.

Курганов, удивленно посмотрев на него, усмехнулся:

— Что-то, Петрович, тебя часто заносить стало? Не находишь?

Михаил Сергеевич не собирался обижать Мякотина, но тот вдруг взвился и наговорил много лишнего. Курганов, однако, выслушал его терпеливо и постарался спокойно завершить разговор.

— Давай-ка спокойнее, не кипятись. Я понимаю, нелегко тебе. Но нам ведь тоже не легче. Ну, неудачно кое-что получилось с перестройкой. Это факт. Страна-то вон какая, единый рецепт всем не дашь. Где-то хорошо вышло, где-то хуже. Наберись терпения, все придет в норму. Разберутся и с нашими приозерскими делами.

— Да кто разберется-то? Кто? Я что-то не узнаю тебя, Сергеич, честное слово, не узнаю. Ты же опытный партийный работник, член бюро обкома, а что предлагаешь? Ждать у моря погоды? Я считаю, что надо в колокола бить. Разве не можем мы сказать где надо: мол, поправляйте, чепуха получается.

Теперь уж обозлился Курганов.

— Что из того, что я член бюро обкома? К Заградину да Артамонову с пустыми руками не пойдешь. В колокола бить ума много не надо. У тебя есть какие-то продуманные, хорошо взвешенные соображения? С конкретными расчетами, статистикой, цифрами? Чтобы было ясно, что предлагается. Есть такие материалы?

— Ну, готовых, конечно, нет, но если ты это всерьез, то нужные данные — статистику, расчеты, из которых будет все видно, — мы, конечно, подготовим. Все это, в сущности, есть, просто суммировать, обобщить надо. А что и как решать конкретно, это уже наверху-то лучше сообразят.

— Нет, Мякотин, так не пойдет. Давай конкретно и ясно: что не устраивает, что предлагаешь. А то ты только воздух сотрясаешь. Готовь свои предложения, с ними поедем с тобой в оба обкома, в оба облисполкома, будем доказывать, убеждать. Сколько тебе надо времени, чтобы были подробные, четко и ясно сформулированные соображения? День, два, неделя?

— Ну что ты, Курганыч, так взвился. Подумать надо, сообразить.

— Ну так вот, соображай. Да поскорее. Десять — пятнадцать дней тебе на все про все. А шуметь попусту нечего. Излагай свои смелые мысли на бумаге. Да толково, продуманно. Тогда я согласен быть твоим поводырем в любых инстанциях.

Вот этот-то разговор Курганов и Мякотин и хотели продолжить. О нем и шла речь, когда они с Гараниным на прыгающем «газике» спешили к Ракитинским лесам, где набирала силу огненная стихия.

Кто мог знать, что разговор этот старым друзьям не суждено было закончить…

По шоссе к Ракитинским лесам шли трактора, экскаваторы, канавокопатели, бульдозеры. Спешили грузовые машины и автобусы с людьми. Стремительно, обгоняя всех, проследовала колонна военных грузовиков с выпускниками офицерского училища.

К вечеру с сиренами, синими мигающими огнями промчались пять больших ярко-красных пожарных машин, натужно ревя, прошли три трайлера, везшие на своих платформах несколько неуклюжих, слоноподобных ПМГ, специальных машин для корчевки леса. Это уже помогал приозерцам Ветлужск.

Схватка с огнем в Ракитинских лесах шла день и ночь.

Если бы Курганов, занятый сейчас мобилизацией всех и вся в Приозерске, увидел здесь Ивана Петровича Мякотина, он бы еще раз убедился и в организаторской хватке своего друга, и в его неуемной энергии.

Петровича хватало на все.

Он появлялся то на одном, то на другом участке, кого-то хвалил, кого-то распекал, вскакивал на подножки машин и сам сопровождал их на наиболее опасные, охваченные огнем участки.

Людей и техники было немало, и требовалось разумно распорядиться всем этим, чтобы взять огонь в плен на всей площади загораний, локализовать действующие и тлеющие очаги.

Было решено все Бакшеевские разработки окантовать сплошным ограждающим валом, а параллельно ему расчистить полосу шириной в двести — двести пятьдесят метров, чтобы преградить огню путь к прилегающим лесам и болотам. Задача была не простой, так как границы Бакшеевских полей тянулись по окружности почти на тридцать километров.

На летучке бригадиров, начальников участков и руководителей приехавших коллективов Мякотин выразил неудовлетворенность ходом работ. Иван Петрович вместе с Макеевым объехал все очаги загорания, и основания для тревоги у него были. Кое-где чувствовалась растерянность, непонимание размеров бедствия, упование на идущую в помощь технику. Потому-то Мякотин говорил на летучке отрывисто и резко.

— Так нельзя работать, товарищи. Здесь дорога каждая минута, а в некоторых бригадах дело ведется, будто ничего не случилось, ни шатко ни валко, с прохладцей. Не подошли пока машины — подождем, попал бульдозер в завал — поглядим, как он выберется. Фронт, фронт надо вспомнить. И как окапывались, и как заградительные укрепления строили.

— Техники и людей уже хватает, начинаем сооружать основные ограждения по границам Бакшеевских полей. Первыми пойдут бульдозеры, вслед за ними ПМГ. Это отличные машины, товарищи. Они, как вы уже видели, подминают под себя все сущее — деревья, кустарники, пни, грызут их с помощью специальных ножей. Перемолов все это, загоняют в землю. Вывернутый механизмами пласт свежей земли огонь раскалить не может. Здесь он останавливается. Так что эти слоны, как их тут назвали, нам очень помогут… В общем, за сегодня и завтра мы должны оконтурить Бакшеевские разработки по всему периметру.