Николай Шерстенников – Другое зеркало реальности (страница 6)

– Дали бы доспать, устал я нынче, – пробормотал мужичок и парни удивленно посмотрели на него.

– Ты чо, не понял?! Мотай, пока жив… – хрипло засипел один, но, вдруг, странно хрюкнув, упал на колени, схватился за живот, потом завалился набок и заскреб ногами по земле. Второй кинулся к нему и, словно наткнувшись на невидимый кулак, махом откинулся назад и ткнулся безжизненной головой в мягкую землю. Странник стоял не шевелясь, и только глаза его сверкали жутким мертвенно-голубым светом.

Он подошел к автомобилю, открыл заднюю дверцу и вытащил на землю спеленатый веревками куль. Раздался тихий стон. Странник нагнулся над кулем и прошептал:

– Живой еще…

Он провел рукой над веревками, и те лопнули, словно их перерезали. Человек, освобожденный от тугих пут, слабо хрипел и постанывал. Странник щелкнул пальцами и на ладони зажегся маленький светящийся шарик. Призрачное сияние осветило покрытое ссадинами лицо, приоткрытый рот, из которого с хрипом вырывалось дыхание. Мужичок коснулся пальцами точки на лбу, и пленник с облегчением вздохнул, вытянулся и затих.

Ночной ветер разогнал тучи, и луна облила небо мягким светом. Ее сияние освещало землю, и было видно, как от опушки к догоравшему костру приближаются темные, бесформенные тени. Странник выпрямился, запрокинул голову вверх, прокричал в лунное небо что-то странное и страшное одновременно. Это не был человеческий язык, и звуки, которые раздавались больше походили на вой. Но в то же время – это была речь, призыв… Тени приблизились, осели на землю и поползли по ней черным туманом. Странник указал на лежавшего человека, и тени подхватили его, приподняли над травой и понесли к лесу. Со стороны могло показаться, что тело плывет над землей само по себе.

Парни зашевелились. Оба они ничего не помнили, только трясли головами. Им казалось, что кто-то очень сильно и ловко ударил каждого по затылку. Сейчас там пульсировала боль. Они поднялись на дрожащих ногах, тупо смотрели друг на друга, а Странника, казалось, не замечали вовсе. Тот подошел к здоровякам и прошептал в пространство между ними:

– Память отсохни, сгинь, пропади, норов оставь, а печаль убери.

С последними словами он бросил пригоршню листьев им под ноги. Оба парня застыли с тупыми каменными улыбками. Луна осветила их бессмысленные глаза и лица, потерявшие человеческие черты. Это были ничего не выражавшие пустые маски.

Странник пошел вслед за тенями к опушке леса и уже достиг первых кустов, когда сзади раздался смех. Смеялись недавние его противники. Смеялись заливисто, с причитаниями. Смех сотрясал их могучие тела, сгибал пополам, заставлял вставать на колени и падать на землю. Странник из кустов посмотрел на них и прошептал:

– Вот так-то лучше. К утру обсмеются до беспамятства, а потом очнутся.

Луна снова скрылась за тучами, и на земле все потонуло в ночном сумраке. Странник медленно и осторожно пробирался между кустами. А на опушке заходились в хохоте двое здоровенных парней....

Борьба за себя

Веки, казалось, стали многопудовыми и не могли подняться, а где-то внутри (то ли в груди, то ли в голове – не поймешь…) суетилось и с каждым мгновением усиливалось нетерпение. Нетерпеливое желание остановить расслабление, встать, бежать, что-то делать… Но мышцы жили своей жизнью: расслабление проникало все глубже в ткани, открывало границы клеток, проникало в ядра, молекулы, атомы… Не было внутри силы, способной противостоять ему. И даже нетерпение, суета мысли и бесконечное прокручивание повседневных забот, не влияли на глубокую релаксацию.

Однако внутри личности был и еще кто-то, кто бесстрастно отмечал, что суетность мысли и мышечная релаксация вступают в противоречие; мысли пока не в силах преодолеть стремительное расслабление…

А еще глубже был и четвертый, кто отмечал присутствие самого наблюдателя. А глубже него… Словом, цепочка казалась бесконечной и пройти по ней было не так-то просто.

Сергей попытался представить всю длину цепочки внутренних наблюдателей и те уровни, которые могут открыться в путешествии по ней. Однако, вскоре понял, что оценивает происходящее внутри еще с какой-то неожиданной точки наблюдения. Кто и кого наблюдает? Попытки понять это казались безуспешными, и всякая новая точка только добавляла непонимания…

– Тогда что происходит с телом? Я начал путешествие в себя, отслеживание возможных уровней наблюдения, а в итоге перестал чувствовать тело. Где оно?

Он мысленным взором обшаривал закоулки внутреннего пространства, пытаясь понять, где находится. Странное ощущение. Темно или светло, поди разбери, когда вокруг густая чернь, а видно все, как днем. И сама чернота не мертвая и пустая, но живая и чувствующая его присутствие. Ее жизнь была непонятна и непостижима для него. Ее бытие нельзя было обозначить ни одним из известных состояний. Чернота, пронизанная светом. Она отторгала его и одновременно любила. Эту любовь он чувствовал, как нечто совершенно особенное. Он понимал, что его любят не за какие-то доблести или достижения. Его любят за то, что он есть. И любовь облаком окружала со всех сторон и наполняла уверенностью. А чернота – она тревожила? Скорее нет, она была просто фоном, на котором разворачивалась драма внутренних переживаний. Черное не было абсолютным, но и не было прозрачным. Черное не проявляло своей враждебности, но и любовь исходила не от него, а откуда-то из глубины, которой он не мог объяснить.

И там же рождался страх. Это не был страх перед внешними обстоятельствами. Он не имел причины. Как ни пытался он понять источник страха – не находил. Страх, ползучей плесенью растекающийся внутри, не имел оснований, но с каждым мгновением становился интенсивнее. Если вначале было просто тревожно, то сейчас страх давил и держал в напряжении. Страшно было оттого, что он есть, а еще страшнее было то, что его может не стать. Страшным казался свет, истекающий ниоткуда, но еще более ужасным казалось остаться без него. Страх подавлял и перерастал в беспричинный ужас от самого факта бытия и осознавания себя.

Тела он давно уже не чувствовал, да и не помогло бы ему тренированное могучее тело. Оно могло противостоять внешним влияниям, а внутри, там, где он оказался сейчас, шла борьба, в которой мышцы не играли никакой роли.

Он взмолился, обращаясь неизвестно к кому. Почувствовал, как из глубин страха рвется его мысленный вопль-призыв о помощи. Кого он просил – не знал, да и не хотел сейчас думать. Он понимал, что спасение от тугих удушливых объятий ужаса рядом, в нем самом, но определить место не мог. Он кричал мыслями, разумом, душой… Он молил о помощи и верил, что она придет… А над безмолвной драмой существовал еще один бесстрастно наблюдающий за тем, как страх душит его, и он же вопиет о помощи, и ждет ее…

Но даже этот, стоящий выше внутренней коллизии, не был проявлением его личности, которое он ассоциировал бы с собой. Какая-то его часть отстраненно наблюдала за происходящим …

– Остановись! – прорвалась наконец мысль – приказ. – Вернись, ты уже многое видел!

Он волевым усилием, вырвал себя из затягивающего страха, напряг мышцы ожившего тела, и резко открыл глаза. Сквозь пелену медитативного тумана комната казалось дрожащей и неясной, однако зрение быстро восстанавливалось, и очертания предметов, стен, мебели прояснялись. Тело работало. Он проверил, напрягая каждую мышцу. Глаза видели, мозг анализировал.

– Куда это меня занесло? – лениво подумалось ему, но усталость навалилась и придавила веки. Он снова расслабился, хотел заснуть, но изнутри опять потек страх. Беспричинный страх, от которого невозможно укрыться и спрятаться, потому что он – страх самого себя. Ужас перед темным провалом бессознательного, откуда – он это чувствовал – нет возврата.

Он открыл глаза, встал и потянулся. Страх не отпускал. Липкими паучьими лапками он касался сердца, опутывал его паутиной тревожного ожидания и давил, сгибал, сминал и уничтожал волю…

Он сделал несколько упражнений, но страх не ушел. Наоборот, он стал навязчивее, и, казалось, что окружает со всех сторон как облако. И вырваться из него хотелось нестерпимо, а выхода, похоже, не было.

Страшным становилось все: свет, шелест листьев за окном, любой звук…

– Стоп! Вот так и сходят с ума. Мне осталось чуть-чуть до того, чтобы окончательно рехнуться. Неужели – это завершение Пути?

Какое-то внутреннее ощущение подсказывало, что сегодня он начал новый этап, но развитие событий зависит от него. Поддаться ужасу или победить его, бороться с собой в одиночку, или же уповать на помощь… Он понимал, что помощь тоже в нем, но это не он, не его изощренное сознание, а Нечто, неизмеримое и непознаваемое, которое лишь коснулось его своим отношением – любовью за то, что он есть на белом свете. Разве может человек любить так легко и просто? Он всегда хочет от любви чего-то. А здесь любовь была всепроникающая и бескорыстная. Она не требовала ничего. Он понимал, что его любили за самоценность личности… Только в этой любви было спасение. Он чувствовал это и в то же время не понимал: как обратиться к скрытому в себе… Страх одолевал, забирался все глубже в разум и сковывал его волю. Страх вкрадчиво шептал ему: «Оставь свои жалкие попытки… Ты беспомощен передо мной… Я всесилен, ибо мне подвластны инстинкты и сама жизнь. Оставь свои метания…» Змеиное шипение раздавалось в его разуме, словно страх там свил свое гнездо и оттуда опутывал человека липкими щупальцами.