Николай Шерстенников – Другое зеркало реальности (страница 4)

– Господин доктор, на егерском кордоне беда. Медведь напал на лесника. Тот еще жив, но нужна ваша помощь.

– Далеко это?

– Нет, двадцать верст в сторону Визима, а там в лес еще полторы версты. Побыстрее, прошу вас, руку почти оторвал и позвоночник сломан…

Доктор поднялся, сказал домашнему информатору несколько слов для жены и отправился в гараж.

Из ворот на улицу выехал обтекаемый, похожий на стремительную каплю ртути «Руссо-Балт». Доктор открыл дверцу и жестом позвал ночного посетителя. Тот прыгнул на переднее сидение и машина, тихо фыркнув, растворилась в воздухе. Через мгновение она возникла на перекрестке дорог возле Визима и понеслась по гладкой поверхности к повороту в лес.

Еще через несколько минут доктор уже входил в домик егерского кордона. Там сидела встревоженная женщина, а на постели, обмотанный окровавленными тряпками стонал лесник.

– Ему хуже, – сказала женщина.

– Просил мертвой земли, но я пока не дала. Это всегда успеется.

– Правильно, это в последнюю очередь. Снимите с него обвязки, посмотрим.

Раны казались страшными. Рука висела на сухожилиях, а спина была неестественно сгорбленной. Доктор удивился:

– Кто же его так? Наши медведи на людей не нападают. Да и не смогут они сломать человека, тем более лесника. Он же умеет говорить с ними…

– Он-то умеет, да это не наш медведь, пришлый. Откуда он взялся – не знаем. Он двоих лесных задрал и когда лесник начал с ним говорить, напал на него и сразу лапой по спине. Вот сын видел, – кивнула женщина на парня, приехавшего вместе с доктором.

Тот кивнул. Потом добавил:

– Тот медведь гораздо крупнее и не понимает, когда с ним говорят. По-моему, даже злится от того, что кто-то к нему в ум заглядывает.

Доктор коснулся руки раненого и сосредоточенно замер. Жена и сын раненного стояли рядом и смотрели на доктора. Они умели лечить небольшие раны, но работу профессионала видели впервые.

Руки доктора напряглись, по ним пробежало голубое свечение, а на кончиках пальцев вспыхнули желтые огоньки. В комнате запахло свежестью. Доктор закинул голову назад, закрыл глаза. Лицо стало отрешенным, бесстрастным. Потом, вокруг головы возникло свечение, оно волной прокатилось по рукам и вошло в тело лесника. Раненый глухо застонал, дернулся и затих. Рана начала затягиваться прямо на глазах. Перестала пульсировать обнаженная артерия, под слоями плоти исчезала кость. Прошло несколько минут и вместо ужасной, кровоточащей раны, на плече остался только небольшой след, похожий на молодую розовую кожу.

– А теперь посмотрим позвоночник. Переверните его, только осторожно…

Когда раненого перевернули на живот и вспороли на спине рубаху, то стало видно, как из-под кожи выпирают сломанные ребра и горб сломанного позвоночника. Доктор покачал головой: такие повреждения, а он еще живой! Мог ведь и не выдержать…

Сияние вокруг его головы усилилось, и по рукам снова потекли голубые потоки. На правой руке они сгустились, стекая с кончиков пальцев, превратились в широкое светящееся лезвие. Доктор легонько коснулся им поврежденной спины, кожа расступилась и открылись переломанные кости и порванные мышцы. Медленно двигая руками, доктор раздвигал кости, вправлял их обратно, сращивал порванные волокна мышц. Руки его светились то интенсивно голубым, то желтым, то искрили зеленоватыми огоньками. В тишине дома, казалось, звенела сила, исходившая от него.

Когда все было закончено, доктор попросил жену лесника:

– А теперь давайте мертвой земли. Быстрее дело пойдет.

Женщина выскочила в ночь и скоро вернулась с тряпкой, в которой перекатывалось что-то бесформенное. Доктор развязал тряпицу и оторвал кусочек от студенистой темной массы.

– Этого хватит, остальное отнесите обратно в болото.

Огненными ладонями он раскатал кусочек в тонкий слой, посыпал его сверху каким-то порошком и быстро приложил лепешку на спину. Больной снова дернулся и застонал. А блин мертвой земли зашипел и начал стремительно впитываться в кожу. Скоро на спине осталась только грязная пленка, лесник перестал стонать и затих…

– Умер? – спросил доктор

– Нет еще, но уже отходит ответил сын. Он склонился к лицу раненого и наблюдал за тем, как оно расслабляется, становится спокойным и умиротворенным. Наконец последний вдох приподнял грудь, и лесник затих. Тело расслабилось… Доктор смотрел на часы и быстро говорил:

– Серый порошок – по шепотке на глаза, синий на грудь, посыпайте кругами. Вот эту нить кладите на шею, этой обматывайте голову…

Потом он наклонился над мертвым, протянул к нему руки и пропустил сквозь себя сияющий сгусток силы. Лесник дернулся, порошок на глазах и груди задымился и вспыхнул бесцветным огнем, нити вокруг головы и шеи раскалились и пропали. Раненый вздохнул, вытянулся и перевернулся на бок. Пробормотав что-то, он сладко почмокал губами и засопел…

Священник

Храм был очень старый. Лет триста, наверное, простоял он на крутом берегу. Те березы, что посадили прихожане в день освящения храма, уже давно сгнили и рощица в церковном дворике состояла из молодых белоствольных красавиц. Там же, среди берез покоился прах священников, некогда служивших здесь. Летом зеленый шум берез веселил и радовал прихожан, и даже скорбное место упокоения излучало живительную силу. Зимой девственно белые сугробы заметали храм, и к дверям вела только узенькая тропинка. Церковный двор, огороженный старинной кованой решеткой, порос густой ровной травкой. Стайки окрестных ребятишек собирались поиграть на травке, но при появлении священника пугливо скрывались на задах, за дровяным сараем. Настоятель церкви приехал сюда лет двадцать назад молодым выпускником семинарии, поначалу думал прослужить недолго, но привык к размеренной провинциальной жизни, отстроил и расширил церковный домик и стал править службу в старинном храме уже с основательностью постоянного и бессменного хозяина. И все было бы ладно, да не задалась личная жизнь у отца Никодима. Был он прост в общении, ласков и улыбчив, а вот матушка его – Ефросиния – как на грех, оказался бабой прижимистой, жадноватой и скандальной. Прожили они первые годы в ладу и согласии, а когда появился какой-никакой доход, тут Ефросинию словно подменили. Откуда что взялось… Увещевал ее отец Никодим, стыдил, совестил, ссылался на божественные примеры и поучительные наставления священного писания – не помогало. И тогда решил священник, что дана ему эта женщина во испытание и искупление своих грехов через каждодневный духовный труд по усмирению гордыни. Так и повелось в их жизни. Коли матушка с утра не в духе поднимется, то непременно накричит на мужа, заставит его делать какую-то ненужную работу, а то и попреками доведет до того, что отец Никодим, не сдержавшись, огрызнется. Тут уж Ефросинье полный карт бланш в руки давался. Со странным злорадством напускалась она на своего мужа и поедом ела его за слова, супротив сказанные.

– Где твоя святость, поп окаянный, упек меня в эту глухомань и хочешь, чтобы я тут всю жизнь прозябала, – А дальше следовали и вовсе безумные упреки в том, чего Никодим в жизни не делал и даже подумать о том боялся… Прожили, точнее промучились они так несколько лет, а потом отец Никодим собрался с духом, помолился ранним утром, да и сказал своей матушке:

– Ты, Ефросинья, видать решила меня живьем загрызть, так лучше от греха поезжай ко обратно в большой город. Там у тебя подруги остались, родители, светская жизнь. Видать по ней скучаешь. Так лучше уезжай от греха, и не гневи себя, и меня во искушение не вводи. Разводов у нас не одобряют, так я тебе заранее все прощаю, живи как совесть велит, а нам с тобой от совместного жития – одни несчастья.

Ефросинья в слезы и упрекать по старой привычке начала, да только отец Никодим решительно на своем стоял: так лучше будет для обоих. Сочтешь возможным вернуться – приму, а если поймешь, что жизнь в обществе для тебя важнее – оставайся. там. Как-нибудь и развод исхлопочем.

Когда первые амбиции успокоились, Ефросинья пришла к выводу, что муж – отец Никодим – дает ей бесценную возможность. Оставаясь вроде как в браке и, соответственно, имея полную возможность на правах законной жены требовать для себя что положено, она получает свободу действий и индульгенцию на возможные проступки… Здраво рассудив, она согласилась с Никодимом и отправилась к родителям в далекий областной центр. А батюшка так и остался настоятелем в своем приходе. Прихожане его любили, почитали и в случае чего могли встать на защиту священника всем миром.

Словом, вот уж почти восемь лет жил отец Никодим один в церковном домике, содержал немудреное хозяйство, правил службу в храме, и для каждого прихожанина был первым советчиком в делах духовных, и в житейских. Безбожное время словно бы стороной обошло крохотный райцентр, церковь там не закрывали и православные традиции остались неприкосновенными.

Все было бы хорошо, да только временами в Ойе (так назывался этот райцентр) бывало нечисто. Что-то странное, мистически непонятное творилось иногда в поселке и люди приезжие удивлялись рассказам местных жителей о невероятных историях, случавшихся в этой глухомани.

Традиции народного сказительства о потусторонних явлениях жили в Ойе, как и везде, но здесь они получали еще и практическое подтверждение. То вдруг среди улицы подгулявшие парни столкнутся с убитым в прошлом году местным хулиганом Федькой, который в погребальной одежде нахально стоял на проезжей части и не собирался таять как привидение. Коли один бы его видел – посудачили, да и забыли. А так целая ватага и не шибко пьяных парней разом видели покойника и не сговариваясь рассказывали, как усопший Федька постоял, поглядел на них, как-то странно гукнул и побрел мимо парней в сторону городского кладбища.