Николай Шерстенников – Другое зеркало реальности (страница 27)
Вперед, в прошлое…
То, что произошло с Юрием Ивановичем в последнее время изменило его жизнь настолько, что он уже не удивлялся ничему. Но парадокс с одновременным сосуществованием прошлого и будущего, о котором рассказал Доктор, показался ему совсем уж заумным, и он решил не ломать голову. Раз говорят, что так есть, пусть так и будет, а он живет в своем времени, занимает нишу и хочет оставаться там, где его знают, уважают, и даже, как выяснилось, любят. Поначалу, чувство нужности кому-то было для него странным. Он привык, что его боялись, уважали его силу и авторитет, но, чтобы любили не за что-то, а за сам факт бытия, за то, что он есть – в его сознании укладывалось с трудом. После встречи с Братьями, все в нем перевернулось.
Однако, когда он вернулся в город, как ему казалось, новым человеком, воспоминания о недавних фантастических событиях притупилось. Пропало ощущение остроты пережитого, исчезло благостное внутреннее состояние… Если по утрам он еще пребывал в состоянии внутреннего счастья, то к обеду засасывала текучка дел. Общение со своей командой тоже заставляло напрягаться. Чтобы по-прежнему удерживать вожжи в руках, нужна была жесткость и решительность. Первое время он хотел совсем отказаться от своих дел, да только понял, что, если отпустит архаровцев на волю, они такого натворят, что город ахнет. Пока их держит страх и жесткая дисциплина, они живут в каких-то рамках. Но стоит ослабить контроль – начнется анархия, по-нынешнему – беспредел… После нескольких недель такой жизни, Юрий Иванович вдруг понял, что теряет все, что приобрел. Вновь проявились в нем жесткость и решительность, а иногда и бывала жестокость к тем, кто делал не так, как ему хотелось бы. Причем, часто он ловил себя на том, что видел решение какого-то вопроса определенным образом, но никому свое мнение не высказывал. И когда люди, что-то исполняли не так, как мыслил шеф, его накрывала ярость. Откуда что бралось! Он мог не просто накричать или ударить… В запале мог и попросту изуродовать. С тоской он осознавал, что стремительно откатывается назад, откуда вырвался недавно, а, может быть, падает еще глубже. Но понимание не спасало, а только усугубляло его страдания. Пережив счастье внутреннего освобождения, прикосновения к Силе, он надеялся, что изменился и не сможет больше жить по-прежнему. Но старая жизнь держала его мертво и отпускать не собиралась.
Когда он вернулся в город, на него обрушился вал проблем, решать которые надо было быстро, и, порой, безжалостно. Сначала он оставался бесстрастным, но скоро снова заразился эмоциональными порывами и начал действовать, как и прежде – с яростью, азартом, злостью и ненавистью…
По вечерам, когда лежал в постели, он пытался анализировать прожитый день, скрипел зубами от бессильного стыда за те поступки, которые в порыве эмоций совершал днем. Он понимал, что откатывается в темное болото страстей. Понимал, что началась пора испытаний, о которой предупреждал Странник… Но поделать с собой ничего не мог. Слишком сильны были стереотипы, выработанные годами прошедшей жизни. А рядом не было никого, кто бы поддержал…
Однажды, после очередной вспышки, он разогнал своих соратников, сел в машину и укатил в Ойю, к отцу Никодиму. Долетел до отдаленного райцентра быстро и как был в пыли и грязи, в злобе и ярости, ввалился в храм. Священник выслушал его сбивчивый рассказ, потом повел в дом, накормил обедом, напоил чаем и пригласил прогуляться по церковному двору.
Когда они подошли к могилам священников, отец Никодим мягко сказал:
– Вот, посмотри, Юра. Здесь упокоились люди, которые страдали, мучались, быть может, не меньше твоего. Только у них страдания были более изощренными. Ты вот мучаешься от ярости, от злобы своей. Но понимаешь их, слава Богу, ибо видишь, что гнетет тебя. А у них страсти были… Казалось им, что достигли они истинно важного в жизни: праведности, святости, смирения и скромности… И жили в радости от того, что служили Господу, и наслаждались тем, что нисходит на них смирение и благодать… А потом… Потом, вдруг понимали, что все их сладостные состояния – есть лишь гордыня! Гордыня от осознания собственной праведности и скромности куда страшнее внешней злобы или ярости… Им казалось, что в служении Богу обрели радость бытия… А Господь все видел и давал каждому из них прозрение, что служение было не столько ради Высшего, сколько для тайного удовлетворения собственной гордыни. Ох как далеко она спрятана в нас… Сразу не разглядишь, да и постаравшись – не всегда откроешь…
– А ты-то откуда все это знаешь?
– Мне, Юра, такое же дано было… И страдал, и мучился, и их чувствовал, – кивнул отец Никодим на зеленые могилы священников. -Поначалу думал, что эти страдания – не страдания, а так – забава. Ан нет! Когда мозг страдает, сознание – это одно. Пережить можно… А когда душа мечется в поисках выхода из сладостных ловушек, тогда и начинается настоящее страдание… А ты, Юра, только первый круг страданий начал…
– Так что же жизни нет, сплошь страдания?
– До тех пор страдать будешь, пока не поймешь, что страдание дано для того, чтобы понять себя изнутри! И отпустит сразу… Легко станет, благостно…
– А жить-то когда? Каждый день страдай, мучайся! Так и жизнь пролетит – не заметишь!
– Что ж, по-твоему, лучше ее провести в безделии, да поедании котлет? Для того и дается все, чтобы остро понял прелесть жизни, ощутил сладость просветления…
– Мудрёно все это! Ты лучше мне скажи, что там дальше-то, за страданием идет?
– Да разве же передать это словами? Ты, мил друг, только начал путь по жизни, а уже норовишь в его конец заглянуть. Это в сказках все быстро делается. А ты должен всю прошлую жизнь передумать, осознать, понять ее и оценить себя …
Долго еще отец Никодим с Юрием Ивановичем ходили по церковному двору, сидели на позеленевшей от времени каменной скамейке под березами. Речь священника журчала и, казалось, что в шелесте листвы позванивает тоненький ручеек. Юрий Иванович прикрыл глаза, растворился в звуках его голоса…
Очнулся он от того, что кто-то тряс его за плечо.
– Что с вами? – услышал он голос. Открыв глаза, он увидел прямо перед собой незнакомое лицо. Скуфейка на голове, редкая бородка, обтрепанная ряса и тревога в глазах…
– Что с вами? Вам плохо?
– Ты кто? – удивился Юрий Иванович. – А где Никодим?
– Здесь нет Никодима, вы себя нормально чувствуете?
Что-то было не так в окружающем мире. Юрий Иванович понял это, но не мог сообразить, что переменилось вокруг. Он встал и, не обращая внимания на собеседника, шагнул к церкви и внутренне ахнул. Храм был ободранный и облупившийся, половины берез не было, а у церковной ограды торчали старые сухие стволы…
– Где это я? – тревожно спросил Юрий Иванович, хотя уже начинал понимать, что волею провидения он заброшен в…Куда, он бы не смог сказать сразу
– Вы разве, гражданин, не знаете где находитесь? – насторожился священник. – Это церковь наша районная. У меня и разрешение исполкома есть. Вы, наверное, из области приехали? Из облсовета?
– Я приехал… Да, да, из области… А почему это храм-то такой неухоженный?
– Средств на ремонт нет. Приход маленький, бедный. А когда все налоги заплатим, то даже на зарплату не остается. -Священник сконфузился, как показалось Юрию Ивановичу от того, что пришлось жаловаться на скромное житье.
– Так вы к нам из области? Милости прошу ко мне, пообедаем, а потом и к делу…
Священник приглашающе указал рукой в сторону маленького домика за оградой церкви. Юрий Иванович мог поклясться, что никакого дома несколько минут назад там не видел. Не было его… Но внутреннее чутье подсказывало, что началась очередная удивительная история в его жизни, и потому лучше не проявлять дремучей непонятливости…
Вместе со священником они прошли в дом, и в полутемных сенцах Юрия Ивановича встретила стройная худая женщина.
– Матушка моя, Галина… А это представитель из области… простите, не знаю как вас…
– Юрий Иванович меня… Он уже понял, что произошло нечто невероятное, но что именно – пока разобраться не мог. Следом за попадьей он прошел в бедную, чисто прибранную комнату и сел за стол, покрытый клеенкой. Женщина проворно повернулась к печке и сунула в жаркий зев ухват. Вытащила чугунок и ловко поставила на дощечку в центре стола. От чугунка густо тянуло разваренными овощами. Дверь открылась и в комнату вошел священник с самоваром в руках. Он поставил поющий самовар на краешек стола и достал из шкафа большие бокалы.
– Чаю, к сожалению, хорошего в магазине нет, так мы приспособились травку заваривать. Матушка у меня здорово смородиновый лист со зверобоем сочетает. И вкусно и полезно. Надеюсь, вам тоже понравится… Ну что там, в большом мире делается? Мы здесь живем, оторванные от всех. Дорогу вон весной еще размыло, так до сих пор не починят… У нас из-за этого даже в райком газеты не подвозят. Пользуемся радио. У нас есть здесь один любитель – собрал детекторный приемник, кое-что слышим…
– Подождите, уважаемый… Я, как бы это сказать… Не совсем к вам из области. Я из центра, только другого…
– Священник вдруг жалобно улыбнулся и сказал:
– Вы, верно, из органов, да? «Значит и мне пора…» —утвердительно произнес он. В этот момент что-то громко стукнуло. Юрий Иванович вздрогнул и оглянулся. Ухват выпал из рук попадьи, а сама она, закусив губу, тихо оседала по стенке. Взгляд ее огромных, запавших глаз был затравленным, и обреченным…