Николай Шахмагонов – Женщины Льва Толстого. В творчестве и в жизни (страница 47)

Вспомним записи в дневниках, процитированные в предыдущих главах. Героя повести волнует и тревожит то же самое, что волновало и тревожило автора. Лев Николаевич даже отмечал, что некоторые болезни считал не случайными – к ним приводило воздержание. Ну вот и Иртенев так же. Ну и, конечно, Толстой наверняка долго решал для себя, насколько прилична связь с деревенской женщиной.

Иртенев, по повести, «считал нехорошим у себя в своей деревне сойтись с женщиной или девкой».

Но постепенно нашел решение: «…сообразив, что теперь не крепостные, он решил, что можно и здесь. Только бы сделать это так, чтобы никто не знал, и не для разврата, а только для здоровья, так говорил он себе. И когда он решил это, ему стало еще беспокойнее; говоря с старостой, с мужиками, с столяром, он невольно наводил разговор на женщин и, если разговор заходил о женщинах, то задерживал на этом. На женщин же он приглядывался больше и больше».

То есть Толстой в повести как бы признает, что и в период романа с Валерией Арсеньевой – хоть несколько в меньшей степени, но тоже – и в другие периоды до женитьбы он, объясняя себе, что это необходимо для здоровья – а это ведь в действительности так – поглядывал на деревенских женщин. И в дневниках не раз проговаривался. То послал за солдаткой, то девку привели, и так далее.

Конечно, Софья Андреевна, которую Лев Николаевич познакомил со своими дневниками, сразу сообразила, что все свои любовные драмы Лев Николаевич так или иначе отображает в произведениях.

А разве не мог думать Лев Николаевич так, как заставил думать Иртенева: «Но решить дело самому с собой было одно, привести же его в исполнение было другое. Самому подойти к женщине невозможно. К какой? Где? Надо через кого-нибудь, но к кому обратиться?»

И вот однажды Иртенев заговорил на эту щекотливую тему со сторожем в лесной караулке. И тот вызвался помочь…

Как не огорчиться Софье Андреевне по поводу намеков «народных мстителей» на «сударушку», когда строки повести прямо кричат о чувствах Льва Николаевича:

«Страшное волнение охватило Евгения, когда он поехал домой. “Что такое будет? Что такое крестьянка?” […]

Целый день он был не свой. На другой день в двенадцать часов он пошел к караулке. Данила стоял в дверях и молча значительно кивнул головой к лесу. Кровь прилила к сердцу Евгения, он почувствовал его и пошел к огороду. Никого. Подошел к бане. Никого. Заглянул туда, вышел и вдруг услыхал треск сломленной ветки. Он оглянулся, она стояла в чаще за овражком. Он бросился туда через овраг. В овраге была крапива, которой он не заметил. Он острекался и, потеряв с носу пенсне, вбежал на противуположный бугор. В белой вышитой занавеске, красно-бурой паневе, красном ярком платке, с босыми ногами, свежая, твердая, красивая, она стояла и робко улыбалась.

– Тут кругом тропочка, обошли бы, – сказала она. – А мы давно. Голомя.

Он подошел к ней и, оглядываясь, коснулся ее.

Через четверть часа они разошлись, он нашел пенсне и зашел к Даниле и в ответ на вопрос его: “Довольны ль, барин?” – дал ему рубль и пошел домой».

В девятнадцатом веке еще не принято было снабжать произведениями большими подробностями. Вот и так ясно, что произошло. Ну а чувства героя – явно чувства самого автора:

«Он был доволен. Стыд был только сначала. Но потом прошел. И все было хорошо. Главное, хорошо, что ему теперь легко, спокойно, бодро. Ее он хорошенько даже не рассмотрел. Помнил, что чистая, свежая, недурная и простая, без гримас…»

Даже не рассмотрел. Существенное замечание. Лев Толстой впоследствии постоянно говорил о том, что вступление в данные отношения без любви он не принимает. Ну а в свое время принимал…

Ну а далее и вовсе описаны события жизни самого автора:

«Евгений сам мечтал о женитьбе, но только не так, как мать: мысль о том, чтобы сделать из женитьбы средство поправления своих дел, была отвратительна ему. Жениться он хотел честно, по любви. Он и приглядывался к девушкам, которых встречал и знал, прикидывал себя к ним, но судьба его не решалась. Между тем, чего он никак не ожидал, сношения его с Степанидой продолжались и получили даже характер чего-то установившегося. Евгений так был далек от распутства, так тяжело было ему делать это тайное – он чувствовал – нехорошее дело, что он никак не устраивался и даже после первого свиданья надеялся совсем больше не видать Степаниды; но оказалось, что через несколько времени на него опять нашло беспокойство, которое приписывал этому. И беспокойство на этот раз уже не было безличное; а ему представлялись именно те самые черные, блестящие глаза, тот же грудной голос, говорящий “голомя”, тот же запах чего-то свежего и сильного и та же высокая грудь, поднимающая занавеску, и все это в той же ореховой и кленовой чаще, облитой ярким светом. Как ни совестно было, он опять обратился к Даниле. И опять назначилось свидание в полдень в лесу. В этот раз Евгений больше рассмотрел ее, и все показалось ему в ней привлекательно».

Ну а затем, после жаркого лета и теплой осени свершилось то, что должно было когда-то свершиться. Главный герой женился.

Вот тут еще одно испытание для Софья Андреевны. Нашла ли она сходство с невестой, или на этот раз Лев Толстой описал девушку совершенно иную?

«Осенью Евгений часто ездил в город и там сблизился с семейством Анненских. У Анненских была дочь, только что вышедшая институтка. И тут… Евгений… влюбился в Лизу Анненскую и сделал ей предложение.

С тех пор сношения с Степанидой прекратились».

Лев Николаевич тоже ведь прервал всякие отношения и с Аксиньей, да и, по мнению супруги, не ухаживал за другими женщинами. А вот относительно выбора невесты написано так:

«Почему Евгений выбрал Лизу Анненскую, нельзя объяснить, как никогда нельзя объяснить, почему мужчина выбирает ту, а не другую женщину. Причин было пропасть и положительных, и отрицательных. Причиной было и то, что она не была очень богатая невеста, каких сватала ему мать, и то, что она была наивна и жалка в отношениях к своей матери, и то, что она не была красавица, обращающая на себя внимание, и не была дурна. Главное же было то, что сближение с ней началось в такой период, когда Евгений был зрел к женитьбе. Он влюбился потому, что знал, что женится.

Лиза Анненская сначала только нравилась Евгению, но когда он решил, что она будет его женою, он почувствовал к ней чувство гораздо более сильное, он почувствовал, что он влюблен.

Лиза была высокая, тонкая, длинная. Длинное было в ней все: и лицо, и нос не вперед, но вдоль по лицу, и пальцы, и ступни. Цвет лица у ней был очень нежный, белый, желтоватый, с нежным румянцем, волосы длинные, русые, мягкие и вьющиеся, и прекрасные, ясные, кроткие, доверчивые глаза. Эти глаза особенно поразили Евгения. И когда он думал о Лизе, он видел всегда перед собой эти ясные, кроткие, доверчивые глаза».

С.А. Толстая

Портрет не очень соответствует Софье Андреевне, но так ведь и Дублицкий в ее повести «Наташа» далеко не Толстой, хотя тому и было неприятно читать это произведение будущей своей супруги.

Читая роман «Семейное счастие», она не могла не сопереживать героине, поскольку переживания ее хорошо прочувствовала на себе. В романе Софью Андреевну потрясли слова: «Ты отнял от меня свое доверие, любовь, уважение даже, потому что я не поверю, что ты меня любишь теперь, после того, что было прежде…».

В своем дневнике молодая графиня записала: «Мне кажется, что я когда-нибудь себя хвачу от ревности. “Влюблен, как никогда!” И просто баба, толстая, белая, ужасно. Я с таким удовольствием смотрела на кинжал, ружья. Один удар – легко. Пока нет ребенка. И она тут, в нескольких шагах… Он целует меня, а я думаю “не в первый раз увлекаться ему”… Если б я могла и его убить, а потом создать нового, точно такого же, я и то сделала бы с удовольствием…»

Ей нужен был Лев Николаевич, именно такой, как есть, но без его любовных увлечений. Она еще не понимала, что, если бы не было тех самых любовных увлечений, если бы не было в душе его кипения страстей, за которые он сам сурово осуждал себя, не было бы и многих произведений, во всяком случае тех, где все – и политика, и история, и общественная жизнь – нанизаны на стержень любовных сюжетов.

Большое влияние на мысли и чувства Софьи Андреевны оказало и то, что Лев Николаевич перед свадьбой дал ей почитать свои дневники, которые были верхом откровенности. А ведь Софье было всего восемнадцать. Ему же – тридцать четыре года. Софья пришла в ужас от прочитанного. Зачем же он дал дневники? Судя по его откровениям, Толстой полагал, что перед таким решительным шагом, как женитьба, надо полностью открыться перед своею второй половинкою. Открылся… И создал для себя много проблем, поскольку возбудил в Софье жгучую ревность даже к его прошлому. А как быть с настоящим? Ведь даже после женитьбы он не сразу разорвал связь с Аксиньей Базыкиной…

Что же касается дневников, то Дмитрий Мережковский отметил:

«В литературе всех народов и веков едва ли найдется другой писатель, который обнажил бы свою жизнь с такой откровенностью, как Толстой. Так говорила и Софья Андреевна: “Он в дневниках такие вещи о себе писал, что я не понимаю, как можно о себе так писать! Самообнажение атавистическое? Самообнажение, самобичевание святых? “Ненормально” было и это: всю жизнь, с детства до самого смертного одра “исправляться, совершенствоваться”».