Николай Шахмагонов – Женщины Льва Толстого. В творчестве и в жизни (страница 49)
Она начинает понимать его особенность, что он «привык быть один и утешаться не людьми близкими, как я, а делом». И считает: «Ну, да и я привыкну».
На первых порах угнетала жизнь в деревне: «А теперь голоса веселого никогда не слышишь, точно умерли все. А он еще сердится, когда я не люблю оставаться без него. Несправедлив он в этом, но он и не может понять, у него семьи не было».
Вот это очень важное замечание. Казалось бы, тот, у кого не было семьи, станет очень хорошим семьянином. Но так бывает далеко не всегда. Вот и Лев Николаевич очень хотел семью, мечтал о ней, но он в то же время ведь не знал, что такое семья и как жить в семье. А Софья знала. У нее была большая, дружная, веселая семья. И замечательно, что она поняла: ему надо помочь понять, что значит такая семья.
Она писала: «…я буду все делать, что ему хорошо, потому что он отличный, и я гораздо хуже его, и потому что я люблю его, и для меня ничего, ничего не осталось, кроме его». И 9 ноября: «Я для него живу, им живу». А вот в нем, как ей кажется, понимания нет, и она старается разобраться в чем дело: «Конечно, я бездельная, да я не по природе такая, а еще не знаю, главное не убедилась, в чем и где дело. Он нетерпелив и злится. Бог с ним, мне сегодня так хорошо, свободно, потому что я сама по себе, а он, слава богу, был мрачен, но меня не трогал. Я знаю, он богатая натура, в нем много разных сил, он поэтический, умный, а меня сердит, что это все занимает его с мрачной стороны. Иногда мне ужасно хочется высвободиться из-под его влияния, немного тяжелого, не заботиться о нем, да не могу».
И особенно в такие минуты беспокоит прочитанное в дневнике. Ревность.16 декабря написала: «Мне кажется, я когда-нибудь себя хвачу от ревности. “Влюблен как никогда!”». Это Толстой писал в своем дневнике 13 мая 1858 года об Аксинье Базыкиной. Софья Андреевна никак не могла успокоиться, хотя и написано давно. Замечает. Влюблен… В кого? «И просто баба, толстая, белая, ужасно». Он записал тогда: «Я влюблен, как никогда в жизни». А потом вывел эту крестьянку в рассказах «Идиллия», «Тихон и Маланья».
Но что же делать? Ревность – сильное чувство, опасное чувство.
Тяжела судьба жен писателей. Это ведь в каждой героине выискивать прототип и ревновать!? А у Льва Толстого, что не произведение, то любовь. Да какие встречаются коллизии. Софья Андреевна понимала, что с потолка сюжеты не берутся – сама писательница начинающая. А если бы не такое замужество, то как знать, может и читали бы мы романы и повести Софьи Берс?
А Лев Толстой не подозревал о таких переживаниях супруги. Напротив, он был поглощен необыкновенной любовью. Если бы она прочитала новые записи, быть может, они бы ее успокоили…
19 декабря он написал: «Еще месяц счастья. Теперь период спокойствия в отношении моего чувства к ней. Я пристально работаю и, кажется, пустяки. Кончил «Казаков» первую часть. Черты теперешней жизни – полнота, отсутствие мечтаний, надежд, самосознания, зато страх, раскаяние в эгоизме.
Но привычки закоренелого холостяка сильны. 27 декабря он записал: «Мы в Москве… Я очень был недоволен ей, сравнивал ее с другими…», 30 декабря: «Пропасть мыслей, так и хочется писать. Я вырос ужасно большой. Не завидую ли я? Как не сделаться старым. Глупый вечер у Берсов… Соня трогает боязнью. Одно различие – мне больно. Я всегда буду ее любить».
Состоялись объяснения по поводу ревности, которую Толстой считал совершенно пустой с ее стороны, но сам продолжал ревновать невесть к чему. Первая запись 1863, датированная 3 января, посвящена этому: «…Она говорит о ревности: уважать надо, – уверенность, что это фразы, а все боишься и боишься. Эпический род мне становится один естественен. Присутствие Поливанова неприятно мне: надо его перенести наилучше…»
Поливанов – один из поклонников, впрочем, не имевший никаких шансов. Тем не менее поклонник!
Опасения Софьи Андреевны напрасны, что ни запись, то все о ней. 5 января: «Счастье семейное поглощает меня всего, а ничего не делать нельзя. За мной стоит журнал. Часто мне приходит в голову, что счастье и все особенные черты его уходят, а никто его не знает и не будет знать, а такого не было и не будет ни у кого, и я сознаю его».
И тревоги, беспочвенные. 8 января: «Я просто холоден и с жаром хватаюсь за всякое дело. Она меня разлюбит. Я почти уверен в этом. Одно, что меня может спасти, ежели она не полюбит никого другого, и я не буду виноват в этом. Она говорит: я добр. Я не люблю этого слышать, она за это-то и разлюбит меня».
То опасения, то запись оптимистичная: «С женой самые лучшие отношения. Приливы и отливы не удивляют и не пугают меня. Изредка и нынче все страх, что она молода и многого не понимает и не любит во мне и что много в себе она задушает для меня и все эти жертвы инстинктивно заносит мне на счет».
Они выходят в свет: «В театре знакомые. Мне радостно, она всем нравится».
Но Москва утомляет. Толстой рвется в деревню. И вот 8 февраля запись: «Мы в Ясной…а все-таки мне так хорошо, так хорошо, я так ее люблю. Хозяйство и дела журнала хороши. […] Как мне все ясно теперь. Это было увлеченье молодости – фарсерство почти, которое я не могу продолжать, выросши большой. Все она. Она не знает и не поймет, как она преобразовывает меня, без сравненья больше, чем я ее. Только не сознательно. Сознательно и я, и она бессильны».
И философские мысли: «Дорогой мне пришло в голову, что открытие законов в науке есть только открытие нового способа воззрения, при котором то, что прежде было неправильным, кажется правильным и последовательным, вследствие которого (нового воззрения) другие стороны становятся темнее. Мне понятно, что железо холодно, шуба тепла, солнце всходит, заходит, тело умрет, душа бессмертна. С новой же точки зрения я должен забыть про шубы и железо и не понимать, что такое шуба и железо, а видеть атомы, отталкивающие и притягивающие, так расположенные, что они делаются хорошими и дурными проводниками чего-то такого, называемого тепло, или забыть, что солнце все-таки всходит и заходит, и заря, и облака, и вообразить себе, что земля ходит и я с нею. (Многое я объясню на известном пути таким воззрением, но воззрение – это не истина, оно односторонне.) В химии еще более. Или я забудь, что во мне душа и тело, а помни, что во мне тело с нервами. Для медицины – успех, для психологии – напротив».
Он пытается уложить свои семейные дела в философию, посмотреть на них через физическую природу. 3 марта запись: «…Безумный ищет бури – молодой, а не безумный. […] Все, все, что делают люди, – делают по требованиям всей природы. А ум только подделывает под каждый поступок свои мнимые причины, которые для одного человека называет – убеждения – вера и для народов (в истории) называет идеи. Это одна из самых старых и вредных ошибок. Шахматная игра ума идет независимо от жизни, а жизнь от нее. Единственное влияние есть только склад, который от такого упражнения получает натура. Воспитывать можно только физически. Математика есть физическое воспитание. Так называемое самоотвержение, добродетель есть только удовлетворение одной болезненно развитой склонности. Идеал есть гармония. Одно искусство чувствует это. И только то настоящее, которое берет себе девизом: нет в мире виноватых. Кто счастлив, тот прав! Человек самоотверженный слепее и жесточе других. В “Мерине” все нейдет, кроме сцены с кучером сеченым и бега».
А время идет, но чувства не гаснут, напротив…
24 марта: «Я ее все больше и больше люблю. Нынче 7 – й месяц, и я испытываю давно не испытанное сначала чувство уничтожения перед ней. Она так невозможно чиста и хороша, и цельна для меня. В эти минуты я чувствую, что я не владею ею, несмотря на то, что она вся отдается мне. Я не владею ею потому, что не смею, не чувствую себя достойным. Я нервно раздражен и потому не вполне счастлив. Что-то мучает меня. Ревность к тому человеку, который вполне стоил бы ее. Я не стою».
Огорчения. Ревность ни к кому.
Он снова начал ставить себе задачи, записывая их в дневник, как особенно часто это делал в Кишиневе: 1 апреля. «[…] Я эгоист распущенный. А я счастлив. Тут и надо работать над собой. И немного нужно, чтоб закрепить это счастье: 1) порядок, 2) деятельность, 3) решительность, 4) постоянство, 5) желание и делание добра всякому. Буду в этих отношениях следить за собой».
Казалось бы, что писать о супружестве? Люди заключили брачный союз. Далее все идет спокойно, как по накатанному тракту. Тем более, взаимная любовь налицо…
Но вот 2 июня появляется странная запись: «Все это время было тяжелое для меня, время физического и оттого ли, или самого собой, нравственного тяжелого и безнадежного сна. Я думал и то, что нет у меня сильных интереса или страсти (как не быть? отчего не быть?). Я думал, и что стареюсь, и что умираю, думал, что страшно, что я не люблю. Я ужасался над собой, что интересы мои – деньги или пошлое благосостояние. Это было периодическое засыпание. Я проснулся, мне кажется. Люблю ее, и будущее, и себя, и свою жизнь. Ничего не сделаешь против сложившегося. В чем кажется слабость, в том может быть источник силы. Читаю Гёте, и роятся мысли».