Николай Шахмагонов – Женщины Льва Толстого. В творчестве и в жизни (страница 46)
И далее: «Разве, когда будут другие цели в жизни, дети, которых я так желаю, чтоб у меня было целое будущее, чтоб я в детях своих могла видеть эту чистоту без прошедшего, без гадостей, без всего, что теперь так горько видеть в муже. Он не понимает, что его прошедшее – целая жизнь с тысячами разных чувств хороших и дурных, которые мне уж принадлежать не могут, точно так же, как не будет мне принадлежать его молодость, потраченная бог знает на кого и на что. И не понимает он еще того, что я ему отдаю все, что во мне ничего не потрачено, что ему не принадлежало только детство. Но и то принадлежало ему. Лучшие воспоминания – мое детское, но первое чувство к нему, которое я не виновата, что уничтожили, за что? Разве оно дурно было? Он протратил свою жизнь, свои силы и дошел до этого чувства, пройдя столько дурного; оно ему кажется так сильно, так хорошо потому, что давно, давно прошла та пора, когда он сразу мог стать на это хорошее, как стала я теперь. И у меня в прошлом есть дурное, но не столько.
Ему весело мучить меня, видеть, как я плачу оттого, что он мне не верит. Ему бы хотелось, чтоб и я прошла такую жизнь и испытала столько же дурного, сколько он, для того, чтоб и я поняла лучше хорошее. Ему инстинктивно досадно, что мне счастье легко далось, что я взяла его, не подумав, не пострадав. А я не буду плакать из самолюбия. Не хочу, чтоб он видел, как я мучаюсь, пусть думает, что мне всегда легко. Вчера у дедушки (А.М. Исленьев, дед С.А. Толстой, приезжал в эти дни в Ясную Поляну с дочерью Ольгой) я пришла сверху нарочно, чтоб его увидать, и когда я увидала его, меня обхватило какое-то особенное чувство силы и любви. Я так любила его в ту минуту, хотела подойти к нему, но мне показалось, что если до него дотронусь, то мне уж так хорошо не будет, что это будет святотатство. Но я никогда не покажу и не могу показать, что во мне делается. У меня столько глупого самолюбия, что если я увижу малейшее недоверие или непонимание меня, то все пропало. Я злюсь. И что он делает со мной; мало-помалу я вся уйду в себя и ему же буду отравлять жизнь. И как жаль мне его в те минуты, когда он не верит мне, и слезы на глазах и такой кроткий, но грустный взгляд. Я бы его задушила от любви в ту минуту, а так и преследует мысль: не верит, не верит. И стала я сегодня вдруг чувствовать, что он и я делаемся как-то больше и больше сами по себе, что я начну создавать себе свой печальный мир, а он свой – недоверчивый, деловой. И в самом деле показались мне пошлы наши отношения. И я стала не верить в его любовь. Он целует меня, а я думаю: «Не в первый раз ему увлекаться». И так оскорбительно, больно станет за свое чувство, которым он не довольствуется, а которое так мне дорого, потому что оно последнее и первое. Я тоже увлекалась, но воображением, а он – женщинами, живыми, хорошенькими, с чертами характера, лица и души, которые он любил, которыми он любовался, как и мной пока любуется. Пошло, правда, но не от меня, а от его прошедшего. Что же мне делать, а я не могу простить Богу, что он так устроил, что все должны прежде, чем сделаться порядочными людьми, перебеситься. И что же мне делать, когда мне горько, больно, что мой муж попал под эту общую категорию. А он еще думает, что я не люблю его; так что же бы мне за дело было, если бы я не любила его, кто и что занимало его прежде, теперь или будет занимать когда-нибудь потом. Дурно, безвыходное положение; как доказать любовь человеку, который с тем женился, что я иначе не могу, а она меня не любит. А есть ли минутка в моей жизни теперь, где бы я вызвала что-нибудь из прошедшего, чтоб я пожалела о чем-нибудь, или есть ли минутка, когда бы я не только не любила его, но могла бы подумать о возможности разлюбить его. И неужели в самом деле хорошо ему, когда я плачу и начинаю чувствовать сильнее, что у нас есть что-то очень непростое в отношениях, которое нас постепенно совсем разлучит в нравственном отношении. Вот, кошке – игрушки, а мышке – слезки. Да игрушка-то эта не прочна, сломает – сам будет плакать. А я не могу выносить того, что он меня будет понемножку пилить, пилить. А он славный, милый. Его самого возмущает все дурное, и он не может переносить его. Я, бывало, как любила все хорошее, всей душой восхищалась, а теперь все как-то замерло; только что станет весело, пристукнет он меня».
Но и этих впечатлений мало. Мало дневника. Был и еще один удар…
«Влюблен, как никогда!..»
Вернемся же к семейным делам и заботам писателя.
Софья Андреевна Толстая писала: «Спасибо и за то, что, кроме меня, никого не любил Лев Николаевич, и строгая, безукоризненная верность его, и чистота по отношению к женщинам была поразительна. Но это в породе Толстых. Брат его Сергей Николаевич тоже прожил честную женатую жизнь со своей немолодой уже давно цыганкой Машей, некрасивой и совершенно ему чуждой по всему».
Это опровергает многие выдумки о супружеской неверности Льва Николаевича Толстого – уж кто-то, а жена бы, наверное, в тех обстоятельствах и в то время, когда все на виду, знала бы о подобных фактах. То, что Толстой декларировал в своих дневниках, воспоминаниях, произведениях, не обязательно относилось к нему самому. Кстати, Екатерина Великая говорила, что «не должно наказывать за слова, как за действие».
Софья Андреевна, как видим, утверждала, что в супружеской неверности Льва Николаевича нельзя упрекнуть, но в то же время ей досталось по части ревности с лихвой. По части ревности к прошлому на молодую графиню испытания обрушились с первых дней замужества.
Приехав в Ясную Поляну и найдя там полный беспорядок в доме, Софья Андреевна велела прежде всего тщательно вымыть полы. Призвали крестьянок. Работа закипела. И вдруг одна из уборщиц подошла к графине и шепнула ей, указывая на Аксинью Базыкину: «Это сударушка хозяина».
И тогда, видно, не обходилось без «народных мстителей», которым до всего было дело. Ну, для чего давать такую информацию? Разве только для того, чтобы доставить переживания.
Между тем, интересно, что Лев Николаевич, когда к нему обратился его друг, последователь и биограф Павел Иванович Бирюков с рядом вопросов по биографии, среди которых был и вопрос о делах любовных, ответил так:
«О моих любвях: Первая самая сильная была детская к Сонечке Колошиной. Потом, пожалуй, Зинаида Молоствова. Любовь эта была в моем воображении. Она едва ли знала что-нибудь про это. Потом казачка в станице – описано в «Казаках». Потом светское увлечение Щербатовой-Уваровой. Тоже едва ли она знала что-нибудь. Я был всегда очень робок. Потом главное, наиболее серьезное – это была Арсеньева Валерия… Я был почти женихом, и есть целая пачка моих писем к ней».
Аксинью Базыкину Толстой не упомянул. Вероятно, все же чувствовал некоторую неловкость оттого, что любовь эта была к замужней женщине. Ну а то, что Базыкина была крестьянкой, его, скорее всего, мало волновало, как и все, что касалось сословий.
В то же время 13 июня 1909 года он записал: «…вспомнил Аксинью, то, что она жива, и, говорят, мой сын, и я не прошу у нее прощенья, не покаялся, не каюсь каждый час и смею осуждать других».
Известно, что у Аксиньи в 1861 году родился сын, которого назвали Тимофеем. Дети Толстого в конце концов признали его братом. Умер он в 1934 году…
Умолчав о своем увлечении в разговоре с биографом, Лев Николаевич в то же время перенес свои переживания на страницы книг – в повесть «Дьявол», в рассказы «Тихон и Маланья» и «Идиллия».
Повесть «Дьявол» – иногда ее называют рассказом – начинается со знаменитой цитаты из Евангелия: «А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем.
Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну.
И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну (Матф. V, 28, 29, 30)».
Знакомя же читателей с главным героем, Евгением Иртеновым, Лев Толстой, среди прочих его особенностей, указывает свои мысли и чувства, которые занимали его в период холостяцкой жизни.
Вот эти мысли: «В середине этих забот (по благоустройству имения.
Конечно, не точно по жизни самого автора, но весьма близко! А чем дальше, тем больше: «Но вот в деревне он жил второй месяц и решительно не знал, как ему быть. Невольное воздержание начинало действовать на него дурно. Неужели ехать в город из-за этого? И куда? Как? Это одно тревожило Евгения Ивановича, а так как он был уверен, что это необходимо и что ему нужно, ему действительно становилось нужно, и он чувствовал, что он не свободен и что он против воли провожает каждую молодую женщину глазами».