Николай Щербатюк – Ревность: Книга, которая не лечит — а возвращает тебя себе (страница 3)
Я долго считал себя нормальным.
Не хорошим — это слишком подозрительно.
И не плохим — это слишком удобно.
Просто нормальным мужчиной с реакциями, которые «у всех такие».
Если я напрягался, когда она задерживалась — это забота.
Если мне было неприятно, что ей кто-то пишет поздно вечером — это потому, что я не равнодушен.
Если я спрашивал, где она была и с кем — это интерес.
Живой интерес, между прочим.
Я даже немного гордился этим.
Мне казалось, что отсутствие ревности — это либо холод, либо равнодушие, либо психопатия.
А я — тёплый.
Я чувствую.
Я реагирую.
Вот здесь начинается первая ложь, с которой мы живём годами:
если мне больно — значит, я люблю.
Это очень удобная формула.
Она снимает с тебя ответственность.
Она превращает любой внутренний хаос в доказательство глубины.
Ты не слабый — ты чувствительный.
Ты не тревожный — ты включённый.
Ты не боишься — ты переживаешь.
Я был мастером таких подмен.
Я не контролировал — я уточнял.
Я не подозревал — я интересовался.
Я не ревновал — я просто не был идиотом.
Иногда я даже смеялся над мужчинами, которые «не ревнуют».
Смотрел на них с лёгким превосходством.
Мне казалось, что они либо врут, либо ничего не чувствуют, либо уже всё потеряли.
А я — живой.
Со мной сложно.
Со мной эмоционально.
Со мной по-настоящему.
Смешно сейчас это вспоминать.
Но тогда это казалось взрослой позицией.
Я рос в мире, где ревность считалась чем-то почти романтичным.
В фильмах мужчина, который не ревнует, — либо мерзавец, либо временный персонаж.
Настоящий герой всегда сжимает челюсть.
Настоящий герой всегда напрягается.
Настоящий герой страдает, но молча — или красиво.
И я очень хотел быть этим героем.
Мне казалось, что, если я не буду реагировать, меня просто не заметят.
Что, если я не покажу, что мне важно, меня можно будет легко заменить.
Что, если я спокоен — значит, мне всё равно.
Я путал интенсивность с глубиной.
И это одна из самых распространённых ошибок.
Чем сильнее меня трясло внутри, тем больше я верил, что это любовь.
Чем больше я думал, анализировал, фантазировал, тем значимее казались отношения.
Я не задавал себе вопрос:
почему мне так плохо?
Я задавал другой:
как сделать, чтобы стало не так плохо?
И вот здесь начинается тонкая игра под названием «забота».
— Ты уже дома?
— Ты с кем?
— А он давно там?
— А почему ты не ответила сразу?
Фразы звучат спокойно.
Интонация — почти ласковая.
Но под ними — напряжение, которое невозможно скрыть.
Я хотел знать.
Не потому, что мне было интересно.
А потому что незнание сводило меня с ума.
Знание давало иллюзию контроля.
А контроль давал иллюзию безопасности.