Николай Rostov – Фельдъегеря генералиссимуса (страница 30)

Полковника похоронили. Залп оружейный над могилой дали.

Христофору Карловичу старый князь заявил, что полковник сам с жизнью своей покончил. Записку полковника предсмертную показал.

Христофор Карлович морозными глазами ту записку прочел. Ее могли запросто подделать — и он упрямо заявил:

— Не знаю, ваша светлость. Воля ваша. А я всего лишь ваш секретарь.

Истина ему, конечно, была дорога, но старый князь был ему не другом — и поэтому дороже истины.

— Моя воля, моя! — выкрикнул старый князь. — Этой запиской я своего сына не обеляю.

— А я и не обвинял вашего сына, — удивился Христофор Карлович.

Действительно, он не назвал имя убийцы старому князю. Просто изложил факты. Но эти факты с математической, я бы сказал, прицельной артиллерийской точностью, на князя Андрея наводили.

— Пошлите приглашения, Христофор Карлович, графу Балконскому, его сестре и Коробковой Прасковье. — ястребом глянул на своего секретаря князь и сух продолжил: — Я жду их в четверг к обеду. Обед состоится в три часа по полудни. Пусть не опаздывают.

— Хорошо, пошлю, — ответил Христофор Карлович — и легкая морщинка вдруг появилась у него на лбу. Задумался о чем-то наш сказочник!

Глава восьмая

Времени у нас до четверга еще много, поэтому вернемся в Москву к Ростопчину, в кабинет его сумрачно скорбящий.

Второй день Москва скорбно ликовала по случаю мнимого восшествия на престол сына государя нашего Павла Петровича.

Вот сумрак в кабинете Ростопчина и скорбил вместе с московским генерал-губернатором — не ликовал, замечу я вам.

Ростопчин искренне любил нашего императора Павла Петровича. Многое ему прощал. Простил потом и то, что он с ним проделал.

В груди Федора Васильевича клокотали рыдания траурным маршем, но голос его — как и взгляд — был твердый.

Этим твердым взглядом он встретил вошедшего в кабинет ротмистра Маркова — и твердым голосом сказал ему:

— Вчера я опрометчиво Аракчееву Порфирия Петровича отдал. Догони и верни назад в Москву его!

— Слушаюсь! — радостно гаркнул драгун. И лицо его вдруг озарилось ликующей улыбкой.

Очень не понравилось ликующее лицо это Ростопчину.

Опрометчиво, скажу я вам, начал ликовать драгун. И в третий раз употреблю это слово. Опрометчиво Ростопчин приказал Маркову вернуть мумию Порфирия Петровича в Москву.

Такие ликующие лица обычно бывают у людей, которые были на краю гибели, разорения например, а тут вдруг наследство неожиданно на голову свалилось.

Тетка какая-нибудь внезапно умерла — и наследство хорошее племяннику оставила. А племенник — картежник и пьяница. В долгах — как в шелках. Его завтра кредиторы в долговую яму собирались упечь!

Вот такое лицо, ликующее, было у драгуна Маркова.

— Рад я несказанно, ваше превосходительство, что Порфирия Петровича от поругания хотите спасти! — объяснил свое ликующее лицо ротмистр. — Не сомневайтесь, оправдаю ваше доверие.

— Именно, ротмистр, от поругания! — сказал торжественно Ростопчин.

Рассеял все его сомнения драгун, а зря.

Как спас мумию Порфирия Петровича от поругания ротмистр Марков, вы скоро узнаете. Лучше бы он ее не спасал. Ему орден за это английский дали.

Картежником и пьяницей был драгун. На этом его ловкие английские люди подловили.

Прошлым летом проиграл драгун Марков в карты казенные деньги. Много проиграл. Ему после игры в номере застрелиться бы, а он только дуло к своему лицу примерял. Как, мол, ловчее будет: в висок свой бесшабашный или в глотку свою луженую пальнуть?

И висок ему было жалко — и глотку свою.

Жизнь ему, подлецу, было жалко!

Тут ему на выручку люди пришли.

Нет, они были не англичанами, но в интересах Англии сначала обыграли русского драгуна, а потом милостиво предложили ему денег, но с условием, что он эти деньги на английскую королеву отработает.

В общем, завербовали его в английские шпионы!

Сто тысяч Марков проиграл — и выходило, что сто тысяч русских солдат сей драгун за эти деньги и продал: рупь всего один за одного нашего солдатика.

Продешевил, продешевил.

За русского чудо-богатыря суворовского русский рубль один серебряный. Мало.

Но Марков тогда еще не знал, что сделать от него эти люди потребуют!

В подробности входить (как ему приказали за Порфирием Петровичем увязаться в его путешествие сыскное, как потом спалить дом с Пульхерией Васильевной, как еще другие зверства учинить) я не буду. Ловко драгун из под всех этих обвинений выползет.

Да мне, если честно, пока не хочется об этом, скажу откровенно, писать. Времени у нас на это больше нет! Четверг, господа читатели наступил.

Ясный день выдался, безветренный, и Жаннет уговорила старого князя разрешить ей на воздушном шаре в небо подняться, насладиться пейзажем земли нашей русской с высоты птичьей, ангельской.

Разумеется, это был всего лишь предлог.

Как сейчас понимаю, она хотела убедиться, что все идет по плану, что все происходит, как было задумано; а все происходило до этого момента по ее задуманному плану. Но вы сейчас увидите, что все произошло так… как обычно у нас происходит!

За что же ты нас так, Господи?

Хотя, конечно, в нашей русской Истории, сами знаете, только так и бывает. И История России Порфирия Петровича Тушина в моем изложении, к моему великому сожалению, тоже не исключение. Одно у нашей Истории отличие. Без вранья и без утайки История нашего государства написана. И все же, за что же нас так, Господи? Чтобы другим неповадно было? Да у них, у других, и не получится никогда так. Фантазии маловато — да и кишка, как говорится, тонка, чтобы эту фантазию в жизнь воплотить! В общем, не по плечу им такую Историю вынести. Господь ведь людям или народам целым испытание посылает по их силам. Не больше и не меньше — а как раз, чтоб сдюжили.

Так за что же ты нас так любишь, Господи?

Глава девятая

С трепетом, господа читатели, я приступаю к этой главе. С трепетом, потому что, вы не поверите, сам, как и вы, не знаю, что произойдет дальше в моем романе.

Жаннет пригласила Бутурлина и князя Андрея подняться вместе с ней в небо на воздушном шаре.

Бутурлин, грешным делом, подумал, что она хочет не в небо на шаре этом подняться, а убежать на нем из поместья князя Ростова.

— Если ветра не будет, — сказал он Жаннет, — никуда мы на нем не улетим.

— А я не собираюсь никуда лететь! — Жаннет отлично поняла Бутурлина. — Есть другой способ убежать.

— Какой?

— Когда свое дело сделаем, тогда и скажу, — прошептала она на ухо конногвардейскому красавцу и поцеловала его в лоб.

Разговор этот у них происходил в ее комнате ночью.

То, что за ними неусыпно следят, вернее — следит Христофор Карлович, она была уверена. Поэтому громко она позволяла себе только стонать в минуты страсти; ну и, когда говорила какую-нибудь заведомую глупость. В общем, вела себя крайне осторожно.

Князь Андрей принял предложение Жаннет спокойно, даже радостно. Он все эти дни пребывал в неком тумане: ему было стыдно, что не сумел застрелиться, и в то же время отчаянно смешно, что до сих пор еще жив.

Вывалиться случайно из плетеной корзинки воздушного шара — секундное дело. Тут уж Жаннет его в воздухе не поймает!

Столь странное поведение юного князя вполне объяснимо: он вообразил, что все его записали в убийцы полковника.

Но почему вообразил?

Мы это скоро узнаем!

И вот еще что. Где он достал тот дуэльный пистолет, из которого он стрелялся? Кто ему его услужливо подбросил?

Разумеется, ответы на все эти вопросы знала Жаннет, но до поры до времени она не могла, не имела права ответить на них. Даже Бутурлину. А ведь Бутурлин все еще считал убийцей полковника ее!

За юным князем тоже неусыпно следили. Следили Жаннет и Бутурлин. Даже ночью.