Николай Пономарев – Точка бифуркации (страница 14)

Спасибо зрителям за аплодисменты. И пары готовятся перейти к следующему танцу. Медленный фокстрот.

Под тонким слоем пудры щёки Янки совсем покраснели. Она замирает на секунду передо мной, я подхватываю её. Мне кажется, что это самый красивый танец, и он очень нравится Вжик. Для меня – самый сложный. С каблука на носок, быстро и не ускоряясь, медленные движения не должны быть медленными. Но сейчас это то, что нужно для тигра и пантеры. Вращение. Нам нужно пространство, и мы его находим. Судьи считают движения, а я мысленно повторяю слова песни. Это выше меня и моего знания английского…

Завершается полуфинал пар первого захода. Последний танец. Квикстеп.

Теперь мой танец. Не зря я так много хожу пешком. Мои ноги готовы. Шагаем. Бежим, легко подпрыгивая. Летим, как бабочки. Порхаем, стоя на месте. Я не вижу, но чувствую движения ног Янки. Они идеальны. Это как улавливать вибрации. Снова вперёд. Двойной обратный спин. Ничто не может помешать нам. Никто не может остановить нас…

Аплодисменты всем полуфиналистам.

Лёгкий запах лака. Мы уходим с паркета. Тренер показывает жестами, что всё великолепно. Янка довольна.

– Сможешь так в финале? – спрашивает она.

Смогу. Если бы я не предвидел, что выступлю блестяще, то не позвал бы Марину. Она может не разбираться в тонкостях движений, но что такое плохо, а что такое идеально, различит. Она же не слепая. Вжик и Мурзя как-то понимали.

Снова выходим на паркет. Музыка. Линия танца. Как бы мне хотелось, чтобы в жизни всё было словно эта линия. Справа налево. Против часовой. Без остановки. Без проблем. Только удовольствие. И не минуту, как каждый из пяти танцев…

– Ребят, вы молодцы, – сказала тренер, когда мы закончили. – Вы бы и на России не потерялись.

Мы набрали кучу баллов. Больше, чем ожидала Янка. Тем более я. Первое место с отрывом. На награждении я искал взглядом Марину, чтобы поделиться с ней. Передать ей часть своей радости.

Слова восхищения от всех родственников Янки, рукопожатия её отца, дедушки, тёти. Повисшая у меня на шее Вжик и скачущая рядом Мурзя.

– Ты был крут, – сказала Янка, когда мы шли к раздевалкам. – Твои самочки довольны?

Она всегда говорит о моих подружках, не называя их имён. Хотя прекрасно знает, как их зовут. Для неё они мои самочки.

– Ты тоже сегодня бесподобна, – ответил я. – Твой папа дважды пожал мою руку. От волнения, наверное.

Янка фыркнула.

– На самом деле я хотела сказать тебе спасибо, – призналась она.

Не за что, ведь это её заслуга, все эти тренировки. Это от неё жажда победы передавалась мне. Скорее всего, я бы бросил танцевать, если бы не она. Самореализовывался бы только в математике. Не так изящно и наглядно, как танец, но тоже красиво и здорово.

Вжик и Мурзя дождались, пока я переоденусь, а Марина так и не нашлась. Бабушка-гардеробщица тоже не могла припомнить, когда она ушла.

Мы шли до остановки втроём. Вжик щебетала о том, в каком она восторге и что в финале она онемела, так было здорово. Судя по потоку речи, это онемение эфемерно и безвредно. Мурзя стала кидаться в нас снегом с обочины. Смеялась и уворачивалась от Вжик, пытавшейся её поймать. А мне стало невесело. Я пытался понять, что же произошло и почему Марина ушла, ничего не сказав. Ни единого слова. Жаль, что жизнь не такая читаемая, как линия танца.

Дома сказал, что выступили прекрасно. Без подробностей. Кинул медаль в ящик стола. Собрал в сумку учебники на завтра и лёг в постель. Мама, удивившись такому зрелищу, хотя я никогда и не врал о выступлениях, позвонила матери Янки уточнить. Узнав, какой я безумно крутой, удивилась ещё больше. Села на край кровати, автоматически приложила руку ко лбу.

– Может, на дачу съездим? – предложила она. – Развеемся.

Ну да, мама в своём духе. Там на газонах снег лежит, кусты уже пригнуты, укрыты геотекстилем. В доме холодно, электрообогреватель согреет его ближе к полуночи. Это если вдобавок печку затопить. Все последние приготовления к зиме сделаны ещё в начале ноября. Но не может с дачей, как с ненаглядной игрушкой, расстаться.

– Поехали, мам, – ответил я.

Утром заднее сиденье автобуса было пустым.

Видимо, я так глядел на кондуктора, что она сжалась и виновато посмотрела в ответ. Мол, ни при чём, она сама не поехала. Все шесть уроков не хотелось ничего делать. Если на геометрии с кислой физиономией решил у доски задачу, то на литературе к доске не пошёл, соврав, что Достоевского не читал. Немедленно получил двойку в журнал, рассказ всему классу, как Бодер обнаглел и зазвездился, и презрительный взгляд Варвары.

– Да что с тобой не так? – почти одновременно произнесли на перемене Мурзя и Валерка.

Мурзя, как более прозорливая, добавила:

– Это потому что тебя твоя девочка бросила?

Бросила – не то слово. Исчезла. И самое обидное – непонятно исчезла. Я выполнил два её условия, и всё равно что-то произошло.

Мурзя погладила меня по голове и ещё добавила:

– Кукушечки – такие, покукуют и улетят.

Возвращаясь, я проехал мимо остановки и доехал до Цветнополья. Маленький посёлок в черте города. Пара двухэтажек вдоль дороги и четыре улицы частного сектора. Где здесь искать Марину, я не представлял. Постоял на остановке, вообразив, что она сейчас приедет, вылезет из автобуса и всё расскажет. Через полчаса замёрз и пошёл по улицам в надежде, что она мне попадётся навстречу или будет какой-нибудь знак. Например, крупная надпись на воротах: «Здесь живут Смоленицыны. Добро пожаловать!» Зашёл в магазин погреться. В нос ударил запах солёной рыбы, хлеба и пива на розлив. Молодая продавщица за прилавком скучала. Мы некоторое время рассматривали друг друга – видимо, здесь не часто бывали десятиклассники в куртках модного бренда. Черты её лица были обыкновенны, если не считать отёчности. Из-за почек или обилия пива.

– Может, что-то подсказать? – не выдержала молчания продавщица.

– Где-то здесь живёт Марина Смоленицына, вы случайно не знаете?

Она отрицательно покачала головой. Кажется, моя поездка сюда была совершенно бесполезна. Но, выйдя, я почувствовал, что вот прямо сейчас встречу Марину на улице. Всего-то их четыре – с Первой Светлой по Четвёртую Светлую. И переулки без названия. Я обошёл их все. Смеркалось. Запахло печным угольным дымом. Жалко, что он нисколько не согревал улицу. Зашёл в двухэтажку погреться – на моё счастье, железная дверь была приоткрыта. Вернулся на остановку. Всё тщетно, нужно было возвращаться. Наверное, она заболела. Или мы разошлись на этих четырёх улицах.

На следующий день я пропустил двенадцатый автобус, заднее сиденье которого было пустым. Залез в следующую маршрутку. Марины там не было.

Ещё через день я вышел к первой маршрутке раньше шести часов. И заглядывал в каждую. Если она не заболела, то не может же пропустить занятия в школе. Она нашлась в седьмой по счёту. Это раньше, чем мы ездили обычно. Сидела сзади, между толстой тёткой без шапки и старым прокуренным дедом, поминутно кашляющим, может быть, от туберкулёза. Неважно. Я оплатил проезд и сел туда четвёртым. Напротив неё. Она не поздоровалась.

– Что случилось?

Туберкулёзный дед и безбашенная тётка с полуотмороженными ушами удивлённо, будто я задавал вопрос им, повернулись в мою сторону. Марина демонстративно закрыла глаза. Диалог не получился.

На остановку мы вышли вдвоём. Марина, не говоря ни слова, будто я был пустым местом, пошла в сторону своей школы. Долго искать её и так упустить я был не готов, поэтому ухватил за куртку. Она дёрнулась, как антилопа, схваченная львом, но я держал крепко. Рюкзак, который она несла на плече, от резкого движения слетел и упал под ноги. В полёте перехватил её кулак. Хорошая попытка разбить мне нос, но нет.

Зимними ночами полная луна легко справляется с освещением. Видно каждую шероховатость натоптанных дорожек, каждую травинку, пробивающуюся сквозь сугроб, каждый припозднившийся с падением лист. Не спрячутся во тьме накиданные на остановке пакеты из-под чипсов, которые ели тут ученики окрестных школ, и свежие окурки. Видно людей, после захода солнца спешащих домой, а перед восходом – на работу. Городские фонари – приятная подмога, но природа с освещением города справляется и без них. Человеку в такую ночь сложно спрятать эмоции. По щекам Марины текли слёзы. Луна даёт свет, а что вы в этом свете увидите – не её забота.

Я обмяк и выпустил куртку. Что-то действительно случилось. Непонятно, что именно. Бесполезно перебирать в уме, вычерчивать углы, ответа нет. Это не задача по геометрии.

Марина, едва ощутив свободу, отпрянула и подняла руки так, словно закрывалась от меня. Словно единственная цель у меня сейчас – лапать её.

– Что случилось? – повторил я.

– Зачем ты вылез? – голос её необычно дрожал. – Езжай в свою школу.

Я поднял рюкзак.

– Пойдём, – сказал я – так, чтобы ей было видно. – Я должен знать.

– Скажи, что ты во мне нашёл?

Неправильный вопрос, Марина. Не что. Кого? Я нашёл в тебе человека. Это слишком общий, широкий ответ. Другого нет. Есть вибрации танца, есть вибрации товарищества, вибрации непонятных и незнакомых людей, которые сейчас проходят мимо. А есть ещё вибрации, которые так же трудно объяснить мне, как тебе услышать шум крыл и журчание ручья, а всем нам увидеть ультрафиолет. Это не значит, что этого не существует. Я нашёл в тебе сначала попутчика, потом интересного собеседника, потом человека с тёмными глазами, в которых можно увидеть отражение луны, с губами, которые становятся ярко-розовыми, когда ты читаешь наизусть Цветаеву. Если бы знал, чем я виноват перед тобой, то немедленно упал бы на колени, как это ни пафосно и сериально. Но я не знаю. Самое страшное в этой истории. Ведь если не понимать, что сломалось, то это невозможно починить. Некоторые отношения не ремонтируются совсем, но я бы попытался. Может быть, я говорю ерунду, но ты же видишь. Ты же не слепая.