Николай Переяслов – Перед прочтением — сжечь! (страница 21)

Белоснежный, как ангельские одежды, Софочкин «форд» преодолел двадцать четыре километра загородного шоссе и, выполнив правый поворот, перешёл на уходящую вглубь лесного массива неширокую асфальтовую дорогу, ведущую к Красной Глинке. Через приспущенные боковые стёкла профессорский слух улавливал сопровождающее их с обочин дороги пение ночных птиц, ветерок заносил в салон дыхание каких-то неведомых ему трав и цветов, над лесом, под разными углами к горизонту, то и дело проносились со скоростью 12 километров в секунду сжигающие себя в земной атмосфере посланники Космоса — метеоры, и вся эта, вроде бы, с детства знакомая ему, но отодвинутая куда-то всяческой суетой, жизнь показалась вдруг настолько гармоничной и правильной, что Селифану Ливановичу впервые за многие годы сделалось стыдно и за свою сегодняшнюю ссору с Колтуховым, и за его нелепо затянувшуюся войну с критиком Антоном Северским, и за эту ненужную связь с ненасытной до блуда Софочкой, да и вообще за всю свою вторую половину жизни, под которой, точно горный аул под селевым потоком, оказался погребенным тот молодой многообещающий филолог, первые литературные опыты которого успел высоко оценить ещё сам Михаил Александрович Шолохов…

Профессор не сумел удержать глубокого тоскливого вздоха и, чтобы отвлечь себя от одолевающего сентиментального настроения, бросил взгляд на летящую с еле слышным шорохом под колёса «форда» дорогу. Метрах в двухстах впереди ему привиделось некое непонятное мерцающее свечение, образующее над асфальтом как бы сотканные из газовых облачков или волокон ночного тумана высокие треугольные ворота.

— Что это у вас тут за природное явление? — указал он на эту стремительно приближающуюся диковинку Софочке. — Прямо триумфальная арка какая-то. С иллюминацией.

— А! — беспечно отмахнулась его спутница. — Наверное, какие-нибудь испарения. Тут много всяких болот и родников, над которыми в жаркую погоду собирается пар. Бывает, что он почему-то фосфоресцирует, — и машина, не останавливаясь, нырнула под эту переливающуюся матовым сиянием арку.

Профессор хотел было что-то ещё уточнить, даже начал уже раскрывать для этого рот, но в это самое мгновение «форд» пересёк границу этих таинственно мерцающих врат, и приготовленный им вопрос так и остался непроизнесённым. Коротеньким дробным дождичком пробарабанили по полу машины железные профессорские зубы, шлёпнулся на резиновый коврик пустой бумажник, упали, щелкнув закрывшимися от удара о кожаное сидение дужками, его тяжёлые роговые очки, раскатились во все стороны авторучка, расчёска, часы и другая мелочь, а сам Селифан Ливанович исчез из машины, как будто его никогда в ней и не было. Даже сожжённое внезапным ударом молнии дерево и то оставляет после себя чёрный обгоревший пенёк, даже от побывавшего в печи крематория трупа остаётся родственникам кучка дорогого им пепла, а профессор Водоплавов растворился в вечернем воздухе так, словно его в этом мире никогда даже и не существовало. Точно так же исчезла в никуда и сидевшая только что рядом с ним пышнотелая хозяйка «форда», от которой на жёлтом водительском сидении остались только две золотые серёжки в форме широких обручальных колец, небольшой католический крестик на тонкой золотой цепочке с завинчивающимся замочком да продолговатый влажный тампон фирмы «Tampax». Серебряный браслет и дамские наручные часы российско-швейцарского производства упали в момент исчезновения её тела мимо сидения, при этом браслет с мелодичным звоном спружинил и отпрыгнул куда-то в глубину салона, а часы при падении ударились сначала о краешек сидения, а потом, чуть отскочив в сторону, о педаль газа, вследствие чего их стекло дало извилистую молниеобразную трещину.

Машина ещё какое-то время летела по прямому участку дороги, не обнаруживая отсутствия рук на своем руле, но затем не заметила левого поворота и, продолжая двигаться по прямой, вылетела на всей скорости в кювет и, протаранив несколько метров молодого подлеска, уткнулась в ствол высокой сосны и заглохла. На следующий день её обследуют вызванные кем-то из проезжавших мимо дачников работники ГИБДД, но тайна этой аварии останется для них абсолютно неразрешимой. Да и кому могла прийти в голову версия о том, что накануне вечером здесь, в результате редчайшего в мировом опыте смещения энергетических полей, открылось окно в другое временное измерение, соединившее на короткий момент день нынешний с днем вчерашним? А именно оно, обозначенное тем мерцающим над дорогой матовым треугольником, который успел заметить в свои последние пять минут жизни профессор Водоплавов, возникло вчера перед летящим в сторону Красной Глинки белоснежным Софочкиным «фордом». И в момент пересечения этой границы Селифан Ливанович и его пассия в мгновение ока перескочили из дня сегодняшнего во вчерашний, по которому, словно дворники, подбирающие дерьмо за прогоняемым через город табуном лошадей, следуют целые полчища острозубых шариков-лонгольеров, стремительно подбирающих и пожирающих всю остающуюся за спиной каждого проживаемого нами момента реальность. В этих не закрывающихся страшных пастях исчезают леса, поля, континенты, здания, сооружения, горы, самолёты, танки — словом, всё то, что представляет собой реальность нашего сегодняшнего измерения, и что, перекочевывая в категорию дня вчерашнего, моментально рассыпается под зубами лонгольеров на атомы, превращаясь в наше виртуальное прошлое. И там, за спиной каждого проживаемого нами дня, не остаётся ничего, кроме зияющей чёрной пустоты, проделанной зубами прыгающих шариков на месте того мира, в котором мы только что жили, любили, любовались окружающими пейзажами… Таким образом, по-видимому, природа освобождает на своём жёстком диске место для записи событий дня завтрашнего, ибо невозможно даже вообразить себе, какой объём памяти необходим, чтобы хранить в нём весь этот мир в вариациях дня вчерашнего, позавчерашнего, поза-позавчерашнего и так далее…

Но можно ли требовать понимания сущности всего этого от рядовых работников ГИБДД?

Занеся в протокол осмотра ДТП все видимые глазом детали случившегося, дорожный инспектор Иван Кучереня (кстати, родом из той же Заголянки, где проживала и Светкина бабушка) так и покинет место происшествия, не сопоставив трагедию пассажиров белого «форда» с той занимательнейшей историей, которую он прочитал два дня назад в романе Стивена Кинга «Лонгольеры», отобранном у одной из промышляющих на автотрассе Красногвардейск — Москва проституток. Да и никто первое время не думал сопоставлять происходящее в городе ни с какими романами. Хотя ЧП на шахте № 3–3 бис, а также поведанная спасшейся Взбрыкухиной история гибели «Молодых Гениев» и всколыхнули народ, дав первотолчок для всякого рода домыслов и предположений. Само собой, что перекличка между находкой кан тахов в четвертой южной лаве пласта L-7 с аналогичным случаем на Китайской шахте, описанным в романе Стивена Кинга «Безнадёга», была замечена практически сразу и всеми, тем более, что эта книга была издана нами одной из первых и фактически тут же оказалась завезенной в книжный магазин шахтного посёлка. Но лежащее прямо на поверхности сходство двух этих неординарных случаев подтолкнуло общественную мысль не к обнаружению причинно-следственной связи между напечатанным словом и его материализацией, а всего только к констатации того факта, что, мол, смотрите-ка, оказывается, в этой грёбанной Америке такое уже однажды было, и об этом даже в книжке написано!

А между тем, происходящие в Красногвардейске события всё сильнее и сильнее напоминали собой сюжеты растиражированных нами произведений Кинга — как будто бы город сделался съёмочной площадкой, где шла экранизация всего, что было сочинено этим писателем. Хотя, само собой, режиссёр то и дело отступал от авторского текста, внося в действие поправки на местные условия.

Но всё это, я повторяю, будет осознано мною намного позже, когда ужас в городе уже успеет разрастись до масштабов никогда ранее невиданной инфернальной бури, а пока что я лежал себе дома на диване, вспоминая проведенные со Светкой в Заголянке счастливые денёчки (не говоря уже про ночи на сеновале) да почитывая сначала «Кладбище домашних животных», а потом и некоторые другие из притащенных мною домой книг Стивена Кинга.

И в то самое время, когда старший инспектор ГИБДД Иван Кучереня составлял протокол осмотра застрявшего в придорожных кустах красноглинской автотрассы Софочкиного «форда», а я, завершив «Кладбище домашних животных» и «Кэрри», начинал читать роман «Жребий», в Красногвардейск со стороны посёлка шахты № 3–3 бис медленно въехал тёмно-бежевый милицейский «УАЗик» с синей полосой по бортам, за рулём которого вместо следователя по особо важным делам Б. К. Кондомова находился увезенный им накануне из районного Дворца культуры бард Владислав Хаврюшин. Вместилищем для не имеющего своего собственного тела демона Тэка служил теперь он, и для того, чтобы его сила не истощалась, а крепла, ему было необходимо как можно больше чужих смертей. Только они давали ему необходимую энергетическую подпитку.

На одном из городских перекрёстков Хаврюшин вынужден был притормозить, пропуская проезжавший по главной улице большой красный «Икарус», в огромном окне которого мелькнуло искривлённое не изжитой за ночь обидой лицо Глеба Колтухова. Поэт вроде бы тоже успел узнать в сидящем за рулём человеке в милицейской форме своего товарища по литературной студии, он даже привстал от удивления, вытянув шею и пытаясь убедиться, не показалось ли это ему, но в эту самую минуту Творец чуть-чуть повернул в сторону прожектор поднимающегося над домами светила, так что мощный пучок вырывающегося из него света упал на лобовое стекло кондомовского (а теперь, стало быть, хаврюшинского) «УАЗика» и, срикошетив от его поверхности, огромной сверкнувшей бритвой полоснул по Глебовым глазам, ослепив его так, что ещё долго после выезда из Красногвардейска он не мог ничего разглядеть за окнами увозящего его от неминуемой смерти автобуса…