Николай Переяслов – Перед прочтением — сжечь! (страница 20)

Но минут через пять-десять со всеми троими было покончено. Переведя дух, Кондомов оглядел окружающее его пространство и, раздвинув обутой в резиновый шахтёрский сапог ногой груду кан тахов, увидел под ними три небольшие отверстия, из которых, как ему показалось, исходило некое красноватое свечение и тянулись темноватые струйки подсвеченного им то ли дыма, то ли газа. Влекомый неведомой силой, он склонился над этими отверстиям и вдруг почувствовал, как кто-то, словно бы изнутри его собственного черепа, приказывает ему наклониться ещё ниже и широко открыть рот. Выполнив требуемое, он ощутил, как на долю секунды нечто довольно противное вдруг залепило ему гортань и ноздри, затем в глазах вспыхнуло уже не красноватое, а темно-алое свечение, он пошатнулся, чуть не упав, но всё-таки успел выставить вперед обутую в тяжелый сапог ногу и устоял на месте. Потом медленно-медленно разогнулся и, словно бы вставший после долгого сна человек, потянулся.

— Тэк! — громко произнёс он, и мгновение спустя с удовольствием повторил ещё раз: — Тэк!

И после этого счастливо засмеялся…

Выбравшись из камеры в лаву, следователь минуты две постоял в размышлении, оценивая ситуацию, а потом перелез через металлические борта скребкового конвейера и начал быстро крутить рукоятки управления на одной из гидравлических стоек, поддерживавших на себе чуть ли не километровую толщу кровли. Найдя положение слива, он до предела опустил стойку вниз и увидел, как с неё посыпались в лаву куски обрушающейся сверху породы. Тогда он проделал то же самое ещё с целым десятком соседних секций и, убедившись, что та часть выработки, где только что находился вход в нишу с кан тахами, надёжно завалена, спустился на транспортёрный штрек и отправился по нему прочь из шахты.

Выехав час спустя на поверхность, он прямо в перепачканной угольной пылью робе завалился в шахтную диспетчерскую и сказал, что на участке произошло обрушение кровли, в результате которого внутри угольной полости оказались погребены три человека. На шахте завыла аварийная сирена, диспетчер принялся вызывать по телефону горноспасателей, а следователь отправился в отведенную для инженерно-технических работников часть бани и, смыв с себя под душем пыль и попавшие на тело брызги крови, насухо вытерся полотенцем и переоделся в свою милицейскую форму, которая вдруг показалась ему слегка тесноватой. Но это было и не удивительно, поскольку помимо самого Бахыта Кенжеевича Кондомова в его теле теперь находился ещё и не имеющий своей собственной плоти демон зла Тэк. И это его присутствие распирало теперь тело Кондомова, заставляя его кости и ткани удлиняться и растягиваться, так что к вечеру, когда он возвратился в Красногвардейск и, проезжая на машине мимо здания районного ДК, услышал звон посыпавшегося на асфальт стекла, выпавшего из разбитого дерущимися в студии МГО Водоплавовым и Колтуховым окна, он уже сочился кровью, словно наложенная на открытую рану марля. Воздействие заряженных энергией зла кан тахов, к которым он прикасался в шахте, а главное — внедрение в его тело такого «квартиранта» как дух демона Тэк вызывали в его организме стремительно протекающий процесс разложения ткани, так что, уже завершая расправу над членами литературной студии, Кондомов почувствовал, что у него остаётся очень немного времени. Завалив за несколько минут интенсивной пальбы помещение студии трупами «Молодых Гениев Отчизны», он приставил ружьё к спине самого здорового из них — барда Славы Хаврюшина — и, конвоируя его таким образом, вышел с ним в коридор ДК, оставив под грудой мёртвых тел всё ещё лежащую в обмороке, а потому и не замеченную им, поэтессу Взбрыкухину.

Коридоры второго этажа оказались абсолютно пустыми и, не повстречав на своём пути ни одного человека, они спустились вниз и вышли на улицу. Надо сказать, что этим вечером в Красногвардейском Дворце культуры шла премьера широко рекламировавшегося последние месяцы во всех центральных, областных и местных СМИ английского фильма «Гарри Поттер и философский камень», и за грохочущей на экране музыкой и сотрясающими весь ДК воплями героев никто бы, находись он даже в соседней с помещением литературной студии комнатой, не смог бы услышать учинённого там Кондомовым побоища. Именно по этой причине не прореагировал на выстрелы в студии и профессор Водоплавов, который, пожалуй, в течение минут двадцати, а то и более после окончания потасовки с Колтуховым разговаривал по телефону со своей тайной пассией из находящейся в конце этого же коридора комнаты инструкторов-методистов. Договорившись с Софочкой, что она будет ждать его в своём беленьком «фордике» на ближайшем к ДК перекрёстке улиц Луначаркого и Косыгина, он спустился по задней лестнице в фойе, где в иные вечера проводились «огоньки» и дискотеки, прошёл мимо дверей сотрясаемого звуками кинозала и, никем не замеченный, покинул Дворец культуры.

Минут через восемь ожидания к перекрёстку почти неслышно подплыла со стороны улицы Луначарского элегантная белая легковушка, и томный женский голосок позвал через приспущенное стекло:

— Селифанушка! Пупсик мой! Ку-ку…

— Век бы тебе, стерве, куковать, — буркнул себе под нос Водоплавов, но вслух не сказал ни слова, а только приветственно помахал рукой и, изобразив на лице улыбку, поспешил через улицу к машине.

Открыв дверцу «форда», он грузно опустился на переднее сидение и практически тут же оказался в жарких объятиях любовницы. Прошло немало времени, прежде чем профессору удалось отбиться от её агрессивной ласки и повести рандеву по своему собственному сценарию.

— Ну что ты, в самом деле!.. — выкрикнул он, не скрывая досады. — Ну, прямо как девчонка нетерпеливая! У меня сегодня был очень тяжёлый день, погиб лучший из поэтов моей студии… А тебе бы только…

— Кто погиб?

— Да Голоптичий.

— Ой, Янчик! Янчика не стало! А что с ним случилось?

— Не знаю точно. Сказали, что найден в гостинице «Высотная» задушенным. А что там произошло и как, пока неизвестно… Вот. А тут ещё с Колтуховым поссорился…

— Бедненький мой, — Софочка опять было потянулась поцелуем к щеке Селифана Ливановича, но наткнулась на его не поощряющий инициативу жёсткий взгляд, да так и замерла на полпути со сложенными гузкой губками.

— Я думал, мы сначала посидим с тобой где-нибудь на тихой верандочке, послушаем соловьёв, пропустим за упокой души поэта по маленькой рюмочке…

— Ага! Пьёшь ты маленькими рюмочками, как же! Последний раз так нализался, что даже и не прикоснулся ко мне… Уснул, как колода. Я только зря тогда с Риткой насчёт хаты договаривалась.

— Ну ладно, ладно, что ж ты это всякий раз вспоминаешь! — поспешно перебил её профессор. — Я же тебе объяснял, что мы тогда Валерке Галопову день рождения отмечали, мне пришлось целый день произносить тосты, я от этого страшно устал, вот потом вечером и срезался… А сегодня мы с тобой совсем немножечко так посидим, пошепчемся, чтобы душа успокоилась, а после этого…

— О-ох! — деланно вздохнула Софочка. — Что мне с тобой таким поделать? Ладно, уж, поехали на папину дачу. Он вчера отбыл в Москву — там то ли Боровой, то ли Вольский, я уже не помню, организовали встречу предпринимателей с президентом России, и он тоже получил приглашение в ней участвовать. Так что его дача сегодня — наша… На всю ночь…

— Вот видишь, как здорово! — похвалил её Селифан Ливанович и как бы мимоходом уточнил: — А там у него найдётся какая-нибудь бутылочка?

— Да уж не переживай ты, что-нибудь придумаем, — успокоила его Софочка и, подвигав рукояткой переключения скоростей, тронула машину с места.

Выехав минут пять спустя за городскую окраину, она увеличила скорость, и «форд» легко понёсся по темному вечернему шоссе в сторону элитного дачного посёлка Красная Глинка, где располагались особняки всей городской и районной власти, а также представителей местного бизнеса, к каковым относился и отец двадцатишестилетней Софочки Гринфельд, пышногрудой четырежды разведённой брюнетки, скрашивающей своё одиночество тайной связью с весьма уже немолодым, сильно пьющим и, главное, оппозиционным по отношению к руководству города и района профессором. В народе неспроста утвердилось убеждение, что запретный плод слаще обычного, не исключено, что и в отношениях Софочки с профессором основную пикантность составляла именно эта его опальная оппозиционность, переводящая их ночные свидания на чужих квартирах из разряда традиционного бытового блядства в категорию некоей чуть ли не подпольной работы. Отец уже давно не вмешивался в её личные интимные дела, махнув рукой на все многочисленные замужества, разводы и заполнявшие интервалы между ними любовные романы дочери, но, тем не менее, будучи целиком человеком бизнеса, чётко просчитывающим, имя кого из друзей дома может вдруг помешать ему в развитии отношений с представителями власти, он, как понимала своим отнюдь не примитивным умом Софочка, никогда не одобрил бы её шашней с лидером красногвардейской литературной братии, поддержавшей, по своей недальновидности, на минувших выборах прежнее коммуняцкое руководство и теперь заклято враждующей с нынешним. В этом свете её сегодняшнее решение провести ночь с профессором на отцовской даче было сродни намерению находящегося во всероссийском розыске преступника залезть в кабинет начальника МУРа и оставить ему на столе в качестве приветствия здоровенную благоухающую кучу…