Николай Переяслов – Перед прочтением — сжечь! (страница 23)

Я вновь и вновь кипятил чайник, насыпал в чашку две-три ложечки кофе и брался за книги. Где-то, за пределами оставшейся мне от родителей квартирки и всего нашего городка, шла незатухающая Большая Жизнь, наполненная нескончаемой и пока что бесплодной охотой за Усамой бен Ладеном, отловом московских скинхедов, устроивших в день поражения российской сборной по футболу погром на Манежной площади, спасением смываемых разлившимися реками городов Кубани, выяснением причин падающих на головы зрителей самолётов, пожарами торфяников в подмосковных лесах и другими немаловажными событиями, а я лежал на диване и поглощал сочинения Кинга. И чем больше я размышлял над прочитанным, тем сильнее крепло во мне осознание того, что зло и на самом деле так же заразно, как вирус гонконгского гриппа или распространяющегося ныне со страшной скоростью СПИДа. И убедиться в этом можно не только на примере упомянутых «архитекторов перестройки», но и, как говорится, на местном материале — вон, пример нашей Красногвардейской литературной студии, разве не о том же свидетельствует? И хотя сам я, честно говоря, никогда сочинительством не занимался, но мы не раз разговаривали со Светкой (а она, как я уже говорил выше, одно время посещала водоплавовскую студию) о том, что происходит с нашими районными литераторами. Ведь и профессор Водоплавовов, и практически все его подопечные — это отнюдь не бесталанные люди, которые могли бы и правда оставить какой-то заметный след в литературе, если бы нашли в себе силы противостоять бактериям зла и сохранить дарованные им от Бога писательские задатки. Но первым пал в борьбе с мирскими соблазнами сам Селифан Ливанович, не устояв перед подсунутым ему бесами пристрастием к водочке. И как он ни хорохорится, утверждая в расхваливаемом Колтуховым дневнике, что может пить в таких же объёмах ещё сорок лет без всякого ущерба для своего творческого и умственного развития, талант его за годы пьянства заметно иссяк, и он уже давно не способен написать что-либо большее отдельных, не связанных друг с другом строчек. Ну, а, боясь ненароком превзойти своего литературного гуру в уровне художественного мастерства, образности и внутренней культуры, начали постепенно съезжать к примитивизму письма и все остальные члены его студии, так что весьма-таки скоро писать стихи или рассказы без употребления слова «жопа» стало среди «Молодых Гениев Отчизны» чем-то вроде признака неприличного тона. Ну, а уж когда критик Антон Северский заметил в своей статье, что безбожное творчество профессора Водоплавова и его последователей вместо того, чтобы вести души читателей к спасению, подталкивает их к откровенной погибели, тут все литературные и этические нормы были отброшены окончательно. При этом любое, даже самое незначительное упоминание Того Самого Бога, вера в Которого единственно только и помогла героям кинговского романа «Жребий» в их противостоянии злу, стало вызывать в профессоре настолько дикое озлобление и ярость, что рассчитывать на какую-либо помощь им с этой стороны было уже просто невозможно. Водоплавов и его команда всё глубже и глубже погружались в пучину невообразимой гордыни и амбиций, где даже малейший намёк на критику в свой адрес воспринимался уже как несмываемое оскорбление, вызывающее в ответ потоки не маскируемой под литературную полемику брани, заполонившей последнее время практически все страницы «Красногвардейского литератора». И случайно или нет, но каждый раз, делая выпад в сторону оперирующего нормами православной морали Северского (высказавшегося однажды в том духе, что, помимо всех прочих задач, литература призвана также выполнять в обществе функцию покаяния за совершаемые им грехи), профессор приводил в качестве кажущегося ему весомым аргумента тот факт, что вот-де «Америка тоже христианская страна, но что-то я не слышал, чтобы она хоть когда-нибудь в чем-нибудь каялась, и потому там все живут лучше нас, а мы всё время перед всеми каемся, а живём беднее их…»

Так, читая принесенные домой книги Стивена Кинга да размышляя над эпидемиологической природой зла, я и не заметил, как прошёл остаток того дня, когда я возвратился в машине Перевершина из Заголянки. Так же незаметно миновала и последовавшая за ним страшная для членов литературной студии и профессора Водоплавова ночь, а потом канул в прошлое ещё один день — и Бог его знает, сколько бы я ещё пролежал так, уткнувшись носом в иллюстрированные кистью Маккауэна томики американского короля ужасов, если бы от входной двери не раздался вдруг нетерпеливо-длинный и крайне требовательный звонок.

Я отложил книгу в сторону и тяжело вздохнул. Из всех моих друзей и знакомых так мог звонить только один человек на свете. Лёха. А уж его-то приход еще никогда не приносил с собой ничего хорошего…

Глава 10

СЪЕЗЖАЛИСЬ ГОСТИ НА ДАЧУ

— …Ну ты чё, едрёна вошь! — психованно выкрикнул он, едва я начал открывать дверь в квартиру. — Долго тут думаешь отсиживаться? Нас там обложили, как волков флажками, а ты тут балдеешь на диване?..

Я спокойно пожал плечами и закрыл за ним дверь.

— Кто меня отправил изучать выпускаемую нами продукцию? Не помнишь случайно?

— А ты и рад! — ни на мгновение не смутился Лёха. — Умотал, и с концами! Если бы я сейчас за тобой не пришёл, ты бы, наверное, так здесь и валялся, пока мы там за тебя отдуваемся, точно?..

— А что у вас произошло? — попробовал я перевести разговор в более конструктивное русло.

— Что, что! — с трудом остывал Лёха. — Очередная большая задница, вот что! Дружбайло, Вспученок, Ракитный и этот ещё, как его?.. Ну, короче — все наши хреновы заступнички забили нам сегодня стрелку на десять вечера. Через час мы уже должны быть на Мишаниной даче и дать им отчёт о наших финансовых делах. Так что давай, закрывай до прояснения ситуации свою избу-читальню, и поехали. Надо нам как-то то ли отбиваться, то ли выкручиваться, я даже не знаю…

Мы вышли на улицу и сели в поджидавший нас возле подъезда «РАФик», в салоне которого уже находился довольно печальный Виталька. Голова его была забинтована, под глазом выделялся отчётливый фингал, верхняя губа была заметно припухшей. Поздоровавшись с ним и похлопав по плечу сидящего за рулём Шурика, я уселся на потёртое сидение из чёрного кожзаменителя и, преодолевая откровенное нежелание, мы отправились на встречу с вымогателями. Дело близилось к вечеру, по городским улицам тянулись в сторону центра парочки обнимающихся влюблённых да шумные группы хохочущей молодёжи с бутылками «Клинского» и «Жигулёвского» в руках. На витрине одного из продуктовых магазинов промелькнул красочный плакат с надписью: «Хорошо иметь домик в деревне. Молоко цельное. 3,5 %», в другом месте взгляд успел выхватить рекламу, склоняющую курильщиков покупать только отечественные сигареты: «Золотое путешествие в страну табака. Ява золотая. Наш характер», — с приписанной чуть ниже мелким шрифтом обязательной добавкой: «Минздрав предупреждает: курение опасно для вашего здоровья». Несколько раз в открытые окна автобуса врывались песни «Иванушек-international» и Натальи Орейро, жизнь вокруг цвела и гудела, как цветочная клумба с вьющимися над ней шмелями, а мы уныло ехали сквозь неё к неотвратимой, хотя и ничем не заслуженной нами экзекуции.

За что, спрашивается? По какому праву? Разве в стране, где мы живём, не существует ни Президента, ни Конституции, ни силовых структур, призванных защищать нас от проходимцев, жаждущих поживиться за наш счёт? Существуют. И власть, и милиция, и прочие солидные организации… Но именно их-то представители и обложили нас своими бессовестными ультиматумами, требуя себе немалую часть шкуры с ещё не убитого нами медведя…

…Автобус миновал последние кварталы города, обогнул расположенную на самом краю Красногвардейска швейную фабрику и покатил по неасфальтированным улицам пригородного посёлка. За окнами «РАФика», чередуясь, потянулись сплошные деревянные заборы и растянутая между столбами сетка рабица, сквозь крупные ячеи которой просматривались редко достроенные, а чаще брошенные в стадии незавершёнки деревянные и кирпичные дачи, окружённые разрастающимися в неухоженности садами. Заметив за забором одного из дворов хозяйку, Шурик остановил автобус и выпрыгнул из кабины.

— Залью воды в радиатор, а то сейчас закипит! — пояснил он, открыв дверь в салон и вытаскивая из-под сидения помятое алюминиевое ведро.

— Это надолго? — уточнил Лёха.

— Ну… минут на десять, наверное. Так что можете покурить.

— Я лучше вздремну пока, — буркнул в ответ Лёха, а мы с Виталькой всё-таки решили выйти, чтобы немного размять ноги.

Вокруг было свежо и тихо, город остался позади, а здесь были только тишина, шелест листьев да птичье пение. Увидев, что Шурик вошёл в калитку ближайшей дачи и разговаривает с пожилой седоволосой хозяйкой, то показывая ей своё пустое ведро, а то кивая на оставленный посередине улицы «РАФик», мы двинулись следом за ним, намереваясь помочь ему объясниться, а заодно, как попросил Виталька, и попить из крана холодной водицы.

— К вам можно? — спросил я, заходя во двор и мимоходом оглядывая небольшой, но, похоже, довольно крепкий домик, окна которого были завешены мощными толстыми ставнями. — Извините, что потревожили, но не угостите ли вы нас водичкой?