Николай Переяслов – Маяковский и Шенгели: схватка длиною в жизнь (страница 60)

Теперь же, Моцарт, слышишь ты: теперь Ты должен смолкнуть, удалиться! Моцарт: Ты должен – умереть! Моцарт: Сальери, – нет! Сальери: Ты должен! Более ни слова. Моцарт: Боже! А солнце? Сальери: А поэзия? Моцарт: А счастье? Сальери: Нет счастья выше, чем предрешено Тебе моим веленьем. Моцарт, Моцарт! Как сладко умереть за то, что любишь!..

Надо отметить, что эта серьезная поэтическая композиция – это самая первая поэма из написанных Георгием Шенгели, хотя далеко не последняя. В 1920-м, к примеру, уже находясь в Одессе, он переиздает в тамошнем издательстве «Аониды» уже выходившие год назад в свет «Еврейские поэмы»; а затем, в том же 1920 году там же он выпускает в издательстве «Губнарообраза» драматическую поэму «Нечаев». Эта поэма посвящена судьбе революционера-террориста Нечаева, чье «дело об убийстве студента Иванова» стало для Достоевского прообразом сюжета его романа «Бесы». Из отзывов людей, знавших Нечаева, которые сочувствовали цели, как Герцен или Бакунин, возникает образ едва ли не более резкий, нежели воссозданный воображением романиста. Таков он и в поэме у Шенгели.

12 июля 1920 года в газете «Известия Одесского ревкома» о журнальной публикации «Нечаева» появилась довольно одобрительная заметка за подписью А.Ф.: «Останавливает на себе внимание “Нечаев” Шенгели, написанный сильными, четко плавленными стихами, отображающими с большой художественной силой страстную революционную фигуру Нечаева. Исторические сцены Нечаевской трагедии написаны мастерски, талантливо».

В 1920 году Георгий Шенгели совместно с Эдуардом Багрицким написали водевиль «Месть Калиостро». В те трудные годы в Одессе при литературном клубе «Зеленая лампа» возник самодеятельный театр «Крот», руководителем которого был Виктор Типот. Спектакли ставились по субботам. За это, кстати, голодные артисты получали бутерброды. В пьесе «Месть Калиостро» Багрицкого и Шенгели Виктор Типот играл Калиостро, а Вера Инбер – его даму. «Все были страшно молодыми».

Однако как-то почти незамеченным ни прессой, ни зрителем прошел этот совместный продукт Багрицкого и Шенгели, который после нескольких показов вскоре окончательно сошел с подмостков. Но стремление к созданию крупных поэтических произведений от этого у Шенгели не исчезло.

В 1921 году Георгий завершает свою поэму о поручике Мертвецове – поэму откровенно жестко-сатирическую, в центре которой изображена омерзительная фигура бездушного и жестокого службиста. «Тихое помешательство» этого поручика и впоследствии неожиданный всплеск его «кипучей» деятельности вырастают в зловещий гротеск, о котором уже в наше время поэт Александр Ревич писал: «В… лирической новелле “Поручик Мертвецов”, написанной в 1921 г. и посвященной событиям Гражданской войны в Крыму, Г. Шенгели предугадал психологическую и социальную подоплеку будущего фашизма. Речь идет о ничтожестве, о конкретном бездарном мичмане Мертвецове, переведенном за неспособность к корабельной службе в сухопутные поручики и потому возненавидевшем людей и ставшим погромщиком и палачом. Патологическая зависть мелкой души к обыкновенным людям и осознание своей низости толкают ее к параноидальной идее истребления, а конкретно – к убийству безоружного еврейского мальчишки. Идеи поручика сродни идеям вождей и фюреров, уничтожавших народы». Вот финал этой ужасной поэмы, вскрывающий сущность людей, приходящих к власти над миром:

…Враг отходил. Цеплялся за кладбище, За загородный сад, за мол, за бойни, В каменоломни всасываясь. Реже Вздыхали пушки. Смело засвистали Средь заводских окраин шомпола. А Мертвецов икал от злобы: где же, Где же они? И третьим утром, рано, Вдруг налетел своим броневиком На залп. Ответ. Ответ. Замокли? – Ладно! И разбивая двери и шкафы, Через четыре теплых перепрыгнув, Он выволок из-под железной крыши Остывший пулемет и связку лент Расстрелянных, и щуплого жиденка. «Фамилья?» – «Малкин». – «Малкин? Хорошо!» И вывели, и петлю закрутили. «Не надо мыла: за ноги повесим». — И шесть часов дрожало деревцо, И кровь сбегала из ноздрей, по векам, По лбу, на землю. В сумерки опять Приехал Мертвецов. – «Готов?» – «Еще бы». — «Ну, ладно». – И увидели солдаты, Как вдруг поручик побежал во двор, И курицу взволнованную вынес, И в небо смехом разевая рот, Внимая исступленному клохтанью, Ей ощипал грудь, спину и крыла, И тоже за ноги повесил, – только На шее у насмешника. – «Субботний Ему обед». И возвратился в штаб, Свою избывши скуку, и надменно Расстегнутыми брюками зевая, Как офицер – насмешек не страшась.

В 1922 году в Одессе, во Всеукраинском «Госиздательстве», Шенгели печатает драматическую поэму «1871», в которой отображены сцены из истории Парижской коммуны, в одной из которых коммунары уничтожают гильотину с песней «Будь ты проклят, добрый доктор Гильотен!». В том же году он написал драматическую поэму «Доктор Гильотен», повествующую о создании универсальной машины для осуществления смертельной казни путем обезглавливания. Речь идет о гильотине, которую внедрил в практику французский доктор, профессор анатомии Жозеф Игнас Гильотен, считая, что она будет являть собой более гуманное орудие. Размышляя над пользой внедрения своего устройства, Гильотен, беседуя со своим слугой Жеромом о жестокости производящейся ныне с помощью топора смертной казни, говорит: «…Постой, Жером, / Мы скоро это все исправим!..» И к концу поэмы Гильотен действительно «исправляет» процесс обезглавливания осужденных людей на казнь, заменив привычного палача с топором на свое «гуманное орудие» в виде тяжелого косого лезвия, стремительно падающего по направляющим желобам вертикальной рамы на шею преступника. Вот только не всем, похоже, понравилась эта гуманная игрушка, подаренная Гельотеном обществу:

Жером (рассматривая небольшую модель гильотины) …Подводят, значит, на доску кладут, Колодкою захватывают шею, (Кладет в модель палец.) Потом пружинкой щелк… Ох, черт возьми. Чуть пальцу голову не отрубил… Бр-р-р… Шея – штука тонкая. Захватят