Николай Мудрогель – Пятьдесят восемь лет в Третьяковской галерее (страница 11)
Первый каталог вышел в количестве пяти тысяч экземпляров и продавался по десять копеек. Каталог разошелся очень быстро. Через два-три месяца потребовалось новое издание. Заказали его в десяти тысячах экземплярах, и с того времени стали выпускать по три издания в год, ценою по пятнадцать копеек.
Дальше, готовясь к сдаче, Павел Михайлович отремонтировал всю галерею и пристроил к ней два новых обширных зала, в которых разместил картины иностранных художников, собранные Сергеем Михайловичем. Собрание это, действительно, было драгоценное. [81] Уплата денег за картины производилась через контору, и мы знали, сколько за какую картину уплачено. Помню, например, Сергей Михайлович распорядился перевести французскому художнику Мейсонье сорок тысяч франков - по тем временам огромные деньги. Мы ждали, что прибудет большая картина. Этим, помню, были заинтересованы даже служащие конторы. А прибыл лишь небольшой рисунок. [82] В собрании были картины Лепажа, Ренуара, Фортуни, Коро, Добиньи, Руссо и многих других известных западных художников.
Правда, Павел Михайлович говорил нам, что соединение русских художников с иностранными нарушает цельность галереи, но, разумеется, волю брата он нарушить не захотел.
Галерея перешла к городу от имени обоих братьев.
15 августа 1893 года галерея была торжественно открыта уже как «Московская городская галерея имени братьев Павла и Сергея Третьяковых». [83] С галереей служащие - Ермилов и я - были переданы на службу города. Павел Михайлович, помню, обратился к нам с речью:
- Вы теперь должны удвоить ваше внимание, должны работать больше, чем вы работали раньше. Я с вас буду спрашивать гораздо строже, так как теперь все стало народным достоянием.
Годовой бюджет галереи Московская дума утвердила в сумме двенадцати тысяч рублей и, кроме того, постановила ежегодно отпускать по десять тысяч рублей на приобретение новых картин. Сумма эта, конечно, была совершенно ничтожна, потому что за одну только картину «Боярыня Морозова» Третьяков как раз в это время заплатил десять тысяч рублей. Третьяков решил, что на деньги, отпущенные думой, он будет покупать мелкие картины, а крупные - по-прежнему на свои.
Передавая городу галерею, он поставил условие, что останется пожизненным попечителем галереи, что будет пополнять ее по своему усмотрению и что он и семья его будут жить в доме до его смерти, а после смерти дом переходит городу; оставшиеся в живых члены семьи Третьяковых переезжают в другой дом.
Городская дума все эти условия приняла без всяких оговорок, и в жизни галереи как будто не наступило особенной перемены. По-прежнему в восемь часов утра открывалась дверь из жилых комнат и Павел Михайлович начинал обычный обход. По-прежнему он ездил по выставкам, осматривал, покупал. Только, действительно, стал относиться построже к нам, да сам почаще заглядывал в галерею, нет ли какого нарушения порядка. И вечером он стал аккуратно бывать, хотя прежде иногда и не бывал. Чаще, чем прежде, стал теперь обращаться за советами к художникам и вообще к людям искусства по поводу галереи, правильно ли развешаны картины, не следует ли некоторые картины убрать. Однажды, например, он позвал Остроухова и попросил его указать, какие, по его мнению, картины слабые. Вдвоем они осмотрели зал за залом, и Остроухов указал около пятнадцати картин, по его мнению, слабых. Несколько дней после этого Третьяков присматривался к этим картинам и в конце концов с экспозиции их снял.
О передаче галереи в то время много писали в газетах. Это считалось очень большим общественным событием.
Со времени передачи галереи городу число посетителей стало быстро увеличиваться. Если прежде, я помню, бывало три-пять посетителей в день, то теперь семьдесят-восемьдесят посетителей, а по праздникам сто пятьдесят и двести. Это был уже огромный шаг вперед в жизни галереи и, помню, как радовался Павел Михайлович, когда вечерами узнавал, что «сегодня было двести посетителей». Даже переспрашивал недоверчиво:
- Неужели двести?
Он видел в этих цифрах, что цель его трудов и забот достигнута. А что бы сказал он теперь, в наше советское время, когда у нас бывает до шести тысяч посетителей в день!
ТРЕТЬЯКОВ И ЦАРЬ
Передача галереи городу вызвала всеобщее внимание русского общества. Царь Александр III решил поощрить столь незаурядный случай и самолично побывать в галерее. И вот при очередном посещении Москвы, в мае 1893 года, он вместе с министрами Витте, Воронцовым-Дашковым и другими, в сопровождении президента Академии художеств - своего брата Владимира - приезжает в галерею. На этот раз Третьяков ускользнуть не мог, потому что был заранее предупрежден: царь желает видеть всю семью Третьяковых.
Для царской семьи Третьяковыми был устроен чай в васнецовском зале.
В назначенный день, помню, не только по Лаврушинскому переулку, но и во всем дворе была расставлена полиция. Накануне все дома переулка были проверены, кто там живет - вполне ли благонадежные люди. Наконец приезжает царь с царицей и со всей блестящей свитой. Весь двор наполнился блестящими экипажами, а галерея - людьми в мундирах, лентах, крестах и медалях. Царь осмотрел галерею и, поблагодарив Третьякова за такой высокий дар Москве, сказал министрам и брату:
- Вот, что один гражданин мог сделать. Счастливая Москва! А у нас в Петербурге ничего подобного нет. Да и во всей России нет.
Эти слова царя смутили его министров. Почти в тот же день было решено, что в Петербурге надо открыть такой же музей русской живописи… И вскоре было сделано постановление: открыть в Петербурге, в Михайловском дворце, музей… [84]
Так Третьяковская галерея стала косвенной виновницей открытия нового прекрасного музея. Но, конечно, на первых порах картин там было мало - музеи собираются десятилетиями. Собрание Третьякова долго было единственным в России по своей полноте, да и теперь, в наши дни, Русскому музею еще далеко до Третьяковской галереи.
ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ЖИЗНИ ТРЕТЬЯКОВА
Заботы Павла Михайловича о галерее после передачи ее городу увеличились. Он покупал картин больше, чем прежде. Правда, у него теперь появился сильный конкурент в лице петербургского музея, но художники по-прежнему считали большой честью попасть в галерею Третьякова. Они считали эту галерею основной в России.
С середины 90-х годов Третьяков начинает собирать и произведения древней русской живописи, то есть иконы. Как раз к этому времени относится всеобщее увлечение иконописью. Художники и любители живописи начали с восторгом говорить о неизвестной до того времени отрасли русского искусства. В Историческом музее была устроена первая выставка икон, и на этой выставке Третьяков купил первые иконы для своего собрания. [85] Потом купил за тридцать тысяч рублей сразу большое собрание древних икон у генерала Егорова. В собрании были иконы строгановских писем, новгородских, московских. Тогда много печаталось в газетах об этом собрании. Иконы стали собирать многие любители живописи: Остроухов, Рахманов, Лихачев. Будто открыли неизвестную страну. Но поместить иконы в галерею Третьяков не успел. Иконы были размещены в его личных комнатах и лишь после его смерти перешли в галерею. Первую опись их составил Лихачев. [86]
По-прежнему Павел Михайлович каждую осень ездил за границу, каждую зиму - в Петербург на выставки и в мастерские художников.
В его отсутствие забота о галерее лежала на нас, то есть на мне и на Ермилове. Мы, как старшие вахтеры, должны были и охранять, и обучать наших новых товарищей, как поддерживать порядок в галерее. Теперь уже у нас образовался твердый штат служащих. Был у нас свой реставратор Федоров, которого Третьяков посылал в Петербург, в Эрмитаж, обучаться искусству реставрации у знаменитого реставратора Богословского. [87] Были и свои рамочники. Шесть человек наиболее близких к галерее служащих жили в домике во дворе галереи. Этот домик Третьяков купил у соседа специально для них.
С осени 1897 года мы стали замечать, что Павел Михайлович начал худеть, похварывать. Я не помню, чтобы он до этого когда-нибудь болел. А тут как-то сразу стало заметно, что он сильно болен. Вскоре мы узнали, что у него язва желудка.
Занятый постоянно делами, лечился он плохо, и болезнь стала быстро развиваться. Осенью 1898 года он даже не поехал в свою обычную поездку за границу. Лишь поехал в Петербург на выставку. Привез он оттуда картину Попова88 «В школе» и рисунки Федора Васильева. Увы! Это были его последние покупки.
Вернувшись из Петербурга, он слег и больше не встал.
По-прежнему я должен был ежедневно делать ему подробные доклады о делах галереи, о посетителях, о том, что говорят художники о новых картинах. Все остальные дела он забросил, передав их служащим, интересовался только галереей. С каждым днем он становился заметно слабее и слабее. Утром 4 декабря, в 9 часов, я, как обычно, был у него. Очень слабый, он все-таки спросил о галерее.
Не успел я выйти от него в галерею, вдруг в доме началась суета. Что такое? Говорят, Павел Михайлович умер.
Он умер спокойно, и последние его слова были:
- Берегите галерею и будьте все здоровы.