Николай Мудрогель – Пятьдесят восемь лет в Третьяковской галерее (страница 13)

НАВОДНЕНИЕ 1908 ГОДА

Весной 1908 года Москва переживала большое бедствие из-за необычайного разлива Москвы-реки. Все низкие места города и пригородов были затоплены. По улицам Замоскворечья - по Лужникам, Дорогомилову - ездили на лодках. Тысячи домов были окружены водой. Вода подходила к стенам Кремля. Совет галереи еще задолго до наводнения начал принимать меры, чтобы обезопасить нашу сокровищницу. Были заготовлены кирпичи, цемент, доски. Впрочем, такие меры принимались и в обычные годы. Остроухов добился, чтобы городская дума распорядилась давать материалы со складов в любые часы дня и ночи. Сначала предполагалось, что можно ограничиться небольшим количеством рабочих и нашими силами. Мы - шестеро сотрудников - жили в домике рядом с галереей и старательно следили за подъемом воды. Я по нескольку раз в день сообщал по телефону Остроухову, как обстоит дело, а он сам часто спрашивал и приезжал, пока можно было переехать через Москву-реку. Но вот вода начала быстро прибывать и скоро залила Болотную площадь, набережную канала, пошла по Лаврушинскому переулку. Рабочие заделали ворота и калитки кирпичами, кирпичную же стену возвели вокруг всей галереи. По требованию Остроухова в галерею были присланы две роты солдат-саперов. Вода прибывала с невероятной быстротой. Мы начали переносить картины из нижнего этажа в верхний. Саперы день и ночь надстраивали кирпичную стену вокруг галереи, возводили земляной вал. На лодках и на подводах вброд к галерее подвозился еще кирпич, доски, цемент. Наводнение совпало с днем пасхи; рабочие на эти дни обычно уезжали из Москвы, склады запирались. Катастрофа для Москвы приняла огромные размеры. По Москве-реке и по каналу плыли разрушенные избы, сараи, доски, бревна, дрова. В Замоскворечье люди сидели на чердаках и на крышах. Шесть дней мы боролись со стихией. Помню, Хруслов и мы - шестеро - почти не спали, наблюдая за стеной: не просачивается ли вода. Солдаты работали самоотверженно. Лаврушинский переулок и все соседние переулки и улицы были похожи на бурные реки, по которым ходили волны. А в нашем дворе - ни капли воды. Солнце в эти дни сияло ярко, кругом была необыкновенная, очень жуткая картина. Слыхать было, как вопят женщины, шумит вода, по переулку едут лодки и гребцы перекликаются тревожно. К концу шестого дня вода пошла на убыль, а еще через три дня показалась мостовая. Мы торжествовали: не только к стенам галереи, но и во двор мы воду не пустили. Но в эти дни выяснилась другая опасность - вода сквозь почву проникла в подвальный этаж галереи, где находилось отопление. Часть помещения была залита, так что пришлось вызвать пожарную команду для откачки воды насосом. Через несколько дней мы заметили, что сырость из почвы поползла по стенам вверх, и нам пришлось убрать часть картин нижнего этажа, чтобы спасти их от порчи. Два месяца потом потребовалось для просушки и для ремонта подвального помещения. О днях наводнения я вспоминаю, как о днях большой борьбы за художественные произведения, находившиеся в опасном положении…

СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И ГАЛЕРЕЯ

За время с 1913 года до Октябрьской революции самым крупным событием в галерее была перевеска картин, сделанная И. Э. Грабарем. [95]

Игорь Эммануилович находил, что прежняя экспозиция, устроенная еще самим Третьяковым, не соответствует научным требованиям. И он решил сделать новую экспозицию. Почти полгода у нас шла перевеска. Многим художникам и любителям живописи новая экспозиция не нравилась. И в газетах, и среди художников поднялся большой шум. Но в конце концов все согласились, что новая экспозиция лучше прежней.

В начале русско-германской войны 1914 года количество посетителей вдруг резко упало: война отвлекла внимание от искусства. Однако уже через полгода в галерею пошли раненые солдаты, лечившиеся в московских лазаретах. Приходили они к нам командами с сестрами милосердия. Количество их все увеличивалось и увеличивалось. В Февральскую революцию опять число посетителей упало. И настолько упало, что одно время залы пустовали. Московская дума совсем перестала интересоваться делами галереи. Нас держали на старом жалованье, а жизнь безумно дорожала. Служащие галереи устроили собрание, выбрали делегацию из трех человек к последнему городскому голове Астрову. В эту делегацию попал и я. В думе нас встретили очень нелюбезно, едва допустили к Астрову. Тот нехотя обещал устроить наши дела, но ничего не сделал. Лето и начало осени 1917 года прошли в каком-то неопределенном, очень томительном настроении. Однажды ночью меня разбудили близкие винтовочные выстрелы. Я вышел во двор галереи. Сторожа, закутанные в тулупы, стояли у ворот.

- Что такое?

- На Красной площади стреляют.

Взволнованный, я не спал всю ночь. К утру выстрелы усилились. Далеко, на Ходынке, ахнул первый пушечный выстрел, и снаряд разорвался над Кремлем, где находились белогвардейцы. Так начался

Октябрь в Москве. Почти никто из служащих, живущих вне двора галереи, в этот день на работу не явился. Остались только шестеро, чьи квартиры были во дворе. Мы заперли все ворота, все двери, решили никого не пускать к себе и самим не уходить из галереи и со двора.

Пушечная и ружейная стрельба усиливалась. Стреляли на Каменном и Москворецком мостах; из-за Замоскворечья к Кремлю пытались пройти дружинники и восставшие войска. Юнкера и офицеры стреляли в них из пулеметов. Кремль служил крепостью белогвардейцам и стал центральным местом боя. Восставшие обстреливали его со всех сторон. А мы - вот рядом, под боком у Кремля. Вся Москва была полна грохотом выстрелов, воем снарядов, свистом пуль.

Из своих квартир мы шестеро перешли в залы галереи, здесь провели все дни и ночи, пока в Москве шел бой. Свет потух. По ночам, бродя по темным залам, я прислушивался к тому, что делалось за стенами. Иногда шальная пуля попадала в стеклянную крышу галереи. Звон разбитого стекла проносился по залам. Он вызывал жуткое чувство тревоги. На третий день нам сообщили из Замоскворецкого революционного штаба, что на галерею готовится налет и чтобы мы приготовились. А у нас - никакого оружия. Мы как можно крепче заперли двери, придвинули к ним скамьи, столы, сделали нечто вроде баррикад, чтобы бандиты в самом деле не пробрались к нам. Ворота и калитки были забиты. Шесть дней и шесть ночей мы провели без настоящего сна и не раздевались. Иногда мы подходили к воротам, заглядывали в переулки. Нигде ни одного человека. Только видно было, как над Кремлем рвались снаряды. Пища у нас скоро вышла. Пробраться за ней было невозможно. Мы сидели голодные, но сторожили крепко. В ночь на седьмые сутки, наконец, стрельба прекратилась, и мы смогли выйти на улицу. Революционный народ победил. В скором времени мы выбрали местный комитет в помощь по управлению галереей. В этот комитет вошел и я. Из Замоскворецкого революционного комитета был получен нами приказ: никакого имущества из Третьяковской галереи не вывозить и не выдавать его никому ни при каких условиях. Этот приказ мы исполнили в точности: из галереи не ушла ни одна вещь, даже самая незначительная. Наоборот, в галерею огромным потоком хлынули картины и рисунки из частных собраний. Собиратели, вроде банкира Гиршмана, фабриканта Морозова [96] и множества других, старались поместить свои картины в галерею «на время, на хранение». Кто-то им обещал, что «по их первому требованию художественные произведения будут возвращены». Значительная часть картин была развешана на стенах, а на рамах отмечено: «Из собраний такого-то лица. В галерее помещена временно». Эти произведения висят у нас до сих пор и, разумеется, будут висеть вечно.

Годы военного коммунизма галерея пережила тяжело, но вполне благополучно. Главная нужда наша была в топливе. Для отопления галереи ежедневно требовалась бочка нефти. А нефть тогда была самым дефицитным топливом. Наш комитет возложил на меня тяжелую обязанность - добывать нефть. И вот я ежедневно с самого раннего утра отправлялся по разным учреждениям просить бочку нефти. Надо было пройти три, а иногда и четыре учреждения, где выдавалось разрешение на нефть. Везде огромные очереди, в которых стояли представители от больниц, школ, учреждений. Иногда мне пытались отказать.

- Галерея? Ну, галерея может подождать, картины не замерзнут. У нас в больницах больные лежат, сначала их надо обеспечить.

Тогда я принимался доказывать, что в галерее собраны произведения художников нашей страны за целые триста лет. Они могут попортиться в холоде. Конечно, надо согревать больных, но надо беречь и народное достояние - картины.

И почти всегда разрешение мне давали. Однако окончательное разрешение с четырьмя печатями я получал обычно к концу дня и измученный возвращался в галерею. Тут другой товарищ ехал за нефтью в деревню Хохловку, где тогда были нефтяные склады. К ночи нефть доставлялась.

Скоро минули трудные времена; началась мирная жизнь, мирное строительство, и наступил небывалый расцвет жизни нашей галереи. При Советской власти было построено двадцать пять новых залов, а коллекции картин, акварелей, рисунков и скульптур увеличились во много раз. Сейчас в галерее пятьдесят залов, а количество художественных произведений дошло до двадцати шести тысяч. [97] Главное, необычайно увеличилось число посетителей. Бывают дни, когда по галерее уже трудно ходить - так в ней много народу. Советский народ высоко оценил и полюбил свою национальную сокровищницу.