Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 61)
Тут, в экспозиции, на этот счет дан как бы план этой несуществующей первой части повести — рисуй, изображай, как Чикильдеев, пришмурыгивая по полу, носился по «Славянскому Базару», как почувствовал болезнь, как таяли деньги, как от нечего делать смотрел в окно, тосковал и т. д.
Но вспомним о Тургеневе, который упрекал писательницу Евгению Тур в том, что она с женской болтливостью рисовала картины жизни ради самих этих картин… Нет, Чехов все это дал в информации, в пересказе, допустив только одну картинную подробность: «ветчина с горошком»…
Почему он не заинтересовался городской жизнью Чикильдеева? Да потому, что это
«…Приехал он в свое Жуково под вечер. В воспоминаниях, детства родное гнездо представлялось ему светлым, уютным, удобным, теперь же, войдя в избу, он даже испугался: так было темно, тесно и нечисто. Приехавшие с ним жена Ольга и дочь Саша с недоумением поглядывали…»
И читатель понимает, разделяет это недоумение-тревогу; ибо он знает: кто, куда, в каком состоянии приехал. Это позволяет ему без досады, без догадок следить за дальнейшим.
ВЫХОД ГЕРОЯ
…Как трудно выпустить его на подмостки рассказа или романа!.. Выпустить хорошо.
Гораздо легче — выпустить плохо. Герой появляется, мы тотчас спешим назвать его фамилию или имя и отчество. Затем — служебное положение. Или, наоборот, сперва служебное положение. Очень радуемся, когда у героя есть борода или усы (примета!). Или, например, он говорит на «о» (еще примета!). Весьма любим отметить цвет его глаз, волос (еще и еще примета!).
В общем, примет много, а героя читатель не видит, не чувствует, ибо ни окание, ни голубой цвет глаз, ни усы и т. д. ровным счетом ничего не говорят о герое.
Когда в шекспировском театре выносили дощечку с надписью, что сейчас сцена изображает «дворец» или «развесистый дуб», то постановщик спектакля апеллировал к воображению зрителей. И не безуспешно. Казалось бы, черные усы или, скажем, голубые глаза — это нечто от самого образа, а дощечка со словами «развесистый дуб» — только наименование образа; на самом же деле пищи для воображения в этой дощечке было куда больше, чем в самых черных усах и в самых голубых глазах!..
Но в какое затруднение попадает литератор, когда на сцене появляются
Эта страница с перечислением присутствующих героев служит потом в чтении как список «действующих лиц» в пьесе. Как известно, читая первые акты пьесы, мы все время возвращаемая к первой странице — к этому списку: «Кто это Семен Семенович? Кто это Варвара Ивановна?» Смотрим «действующих лиц» и видим: первый — агроном, брат главного героя; вторая — теща по первому браку и т. д.
Несколько лет назад был опубликован один большой роман, где на девятой странице журнала приходилось все время держать палец и, возвращаясь, заглядывать туда, чтобы узнать: кто кому брат, кто кому сват, кто чей муж и кто чья жена, невеста, свекровь… Почему же это? Да потому, что тут, на девятой странице, автор, так сказать, «навалом» выпустил многих своих будущих героев, не позаботившись как-то зримо, ощутимо познакомить нас, читателей, с ними.
Познакомить! Да, хотя бы познакомить так, как бывает, в жизни. Уместно ли, не чересчур ли сказать это
Характеры их остались скрытыми для вас — так, разве, мелькнуло кое-что… Поэтому, если быть строгим, то надо пожелать знакомства с героями произведения не «хотя бы как в жизни»,
Посильно ли это? Трудно ответить, ибо мне известен только один пример такого многолюдного знакомства.
Двадцать начальных страниц «Войны и мира», где описывается вечер у Анны Павловны Шерер, в этом смысле — сказочные, волшебные страницы.
Сколько действующих лиц! Почти все будущие герои великого романа. И они не путаются! Мы не смешаем, не примем одного за другого. Мы всех их
Как же это получилось? Как запомнили мы это многолюдное общество?
Толстой пошел дальше, чем в жизни. Он не только познакомил нас с внешним обликом своих героев, но и с их внутренним миром — со скрытыми помыслами, тайными желаниями, невысказанными чувствами и т. д. В обрисовке героя важно и то, как он выглядит, и то, что он думает. Но, конечно, не в равной степени.
Вот, например, князь Василий. То, что он «…в придворном, шитом мундире, в чулках, башмаках и звездах…» — не очень задерживается у вас в памяти. То, о чем он говорит с Анной Павловной (а позже — с другими гостями), куда важнее для обрисовки этого героя. Но, оказывается, в десять раз важнее не то, что он произносит, а то, что он думает при этом, какие у него скрытые мысли, планы, желания. То есть — характер.
Тут-то и лежит причина всех причин: о «башмаках и звездах» можно забыть, можно перепутать, на ком они были, но трудно забыть характер! Волшебство упомянутых 20 страниц в том и заключается, что ясно, тонко и полно очерченная «диалектика души» размежевала, выделила, как бы подала под яркий свет и Пьера, и князя Василия, и Трубецкую, и Андрея, и Элен, и Лизу, и Ипполита и т. д.
После такого выхода героев как легко, как приятно следить за дальнейшим течением романа — ведь тут участвуют все знакомые нам лица!..
ПОЗДНИЙ ГОСТЬ
…Это как в жизни. Мы не любим позднего гостя. Собрались люди, перезнакомились, начался общий разговор, шутки — время летит. И вдруг — звонок! Входит еще гость. Может быть, из всех присутствующих это самый обаятельный, интересный собеседник, но встречаем мы его неохотно, сдержанно. В самом деле: тут уже все знакомые, как бы свои люди, а к этому надо еще привыкнуть…
Так же косимся мы и на героя, появляющегося перед концом повести, романа, пьесы, — к чему он?!
Павленковский Воропаев собрал у себя много людей, перезнакомил нас с ними. Одни нам понравились, другие не понравились, но и к тем и к другим мы как-то привыкли, обжились с ними. И вдруг поздней гостьей, когда уже пора было расходиться, появляется на пороге повести жена Воропаева. Хозяин дома к ней хорошо относится, просит и нас, читателей, любить и жаловать новую гостью. Но это совершенно невозможно! Она не нужна, она лишняя. У нас нет к ней неприязни, но нет и любви — есть только досада: зачем, к чему пришла эта
Особенно заметно это в пьесе, написанной по повести «Счастье». Женщину приятной наружности, которая в последнем акте бойко выходит из-за кулис, так и хочется взять за руку и увести обратно к помощнику режиссера со словами:
— Слушайте, дорогой, вы все-таки следите за тем, кого выпускаете на сцену!
То же произошло и с Мариной, которую полюбил один из гранинских «искателей» — Лобанов. Молодому человеку нравилась то та, то другая, и читатель воспринимал это как должное. Даже легкий, быстро выветрившийся интерес к лаборантке Нине Цветковой для нас был убедительным.
Но вот, перевалив за середину романа, автор вдруг ни с того ни с сего знакомит нас с «настоящей» любовью Лобанова — с Мариной. Зачем? Откуда она? Хотя это не спектакль, но тоже хочется взять милую девушку за руку и увести обратно.
А как старается автор, чтобы удержать «настоящую» на сцене! Заставить нас, читателей, поверить в нее, признать ее! Он показывает Марину и на работе, и в кругу семьи, и на любовном свидании. Марина и трудится, и размышляет, и сердится, и радуется, и т. д.
И все же лаборантка Нина, которой автор уделил в десять раз меньше внимания, более «своя» в романе, чем эта девушка, найденная Лобановым в ненастный день где-то в дачном поселке.
Поздний гость довольствуется угасающим весельем, остывшим ужином. В литературе запоздавший герой и этого не видит. Он мнется у порога, долго и нудно убеждая нас в том, что он человек, в сущности, неплохой, что он в повести (романе, пьесе) тоже очень нужен, что без него не сведутся концы с концами и так далее, но — увы! — эти жалостливые уговоры не прибавляют герою ни значительности, ни убедительности.
Чем объяснить это? Может быть, инерцией: не надо нового? Или поговоркой «Старый друг лучше новых двух»? Нет, пожалуй, не этим, а тем, что лицо, появляющееся в конце произведения, обычно прямого,
Об отсутствующей жене Воропаева в повести упоминалось не раз, но и только. Живая же, реальная воропаевская жена появилась около людей слишком поздно — они прекрасно прожили и без нее. Она пришла к событиям, которые и начинались и завершались без ее участия.