Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 63)

а) Новизна материала. Не этим ли объясняется наш интерес к книгам, где описываются незнакомая жизнь, незнакомые люди, незнакомая обстановка — путешествия, морские бои, подводное плавание, работа и быт разведчиков, артистов, профессоров, художников и т. д. и т. п.

б) Высокая степень художественной изобразительности, соединенная с правдой жизни, с тонким и глубоким проникновением во внутренний мир героя.

Если мы обратимся к «Степи», то первого компонента — новизна материала — тут нет. И люди и обстановка в повести довольно ординарные. Но вот второе — высокая степень художественной изобразительности — присутствует, так сказать, в высокой степени.

Мы видим, мы ощущаем всех участников этой повести — от старичка отца Христофора до мальчика Тита. Все действующие лица — главные и эпизодические — написаны с такой отменной выразительностью и правдивостью, что мы всему верим — их поведению, их словами, их мыслями, желаниям. Мы не только видим их, но и чувствуем их характеры, словно прожили с ними много лет. Ощущение глубочайшей достоверности не покидает нас и тогда, когда мы переводим взгляд на обстановку, окружающую героев, — сколько тонких, восхитительных живописных подробностей!..

О «Степи» можно говорить долго и много. Лучше вернемся к человеку, присевшему на штангу. Итак, ниспровергатели сюжета абсолютно правы: и внешне бессюжетное произведение может быть интересным, если оно, как мы говорили, высоко по своей художественной выразительности.

— Ну, вот как «Степь»! Как «Степь»! — повторяют ниспровергатели.

Но вся беда заключается в том, что, «как «Степь»… обычно не получается, не выходит!.. Нелегкое это дело! Коварное! Написать подобное просто хорошо, просто живо — это еще мало. Надо — великолепно, почти гениально! Если в другом случае можно на «четыре», то тут только на «пять с плюсом». Чуть ниже, и все пропало — вещь отходит в серую муть вялых, скучных, ненужных творений.

Вот это-то нелюбителями сюжета почему-то и не учитывается…

ЕЩЕ О СЮЖЕТЕ

…Вот опять заговорили о том, что сюжет не так уж и нужен… И опять ссылаются на Флобера, который мечтал написать книгу без сюжета, без содержания — ни о чем. Флобер-то, может быть, и мечтал о подобной книге, но мы-то читатели… Впрочем, одно-единственное такое произведение — да еще флоберовское — читатель не прочь был бы увидеть. Хотя бы из любопытства…

Есть и другая крайность.

Лет 20—25 тому назад в одном заграничном издательстве был объявлен конкурс (о чем сообщалось у нас в «Прожекторе») на литературное произведение, имеющее самый необычайный, самый фантастический сюжет.

В то время в бульварной зарубежной литературе еще слышались отголоски берроузовского «Тарзана», и потому на конкурс поступило много рукописей, где девушки сходили с кораблей на тропические острова и только что беспечно протягивали руку за какой-нибудь незабудкой или ромашкой, как налетали обезьяны и с радостным воплем уводили их в девственные леса…

Были рукописи, описывающие и таинственные изобретения таинственных ученых; и рассказывалось о злодеях, для которых и дно пропасти не было достаточным возмездием; и тысячу первый раз повествовалось о нашествии марсиан и т. д. и т. п.

Но одна рукопись по своему необычайному сюжету, казалось, должна была отстранить всех соперниц и получить премию.

Описывался красивый молодой и одинокий миллионер, который вел загадочную жизнь в своем замке: никуда не выезжал и никого не принимал — год, два, три… Молодой, одинокий — и вдруг такое отшельничество! Все окружающие были ужасно заинтригованы, пока не выяснилось, что миллионер влюбился в… рыбу, беззаботно плавающую в его большом и красивом аквариуме.

К сожалению, объект страсти был выбран этим богатым и изысканным мужчиной несколько неудачно: его возлюбленная со свойственным ей рыбьим темпераментом не могла ответить взаимностью… Миллионер проводил целые дни у аквариума в надежде, что холодная кокетка взглянет на него, улыбнется ему. Он страдал…

Его страдания оказались напрасны: премию получило не это произведение, а другое… Джон и Бетси полюбили друг друга. Родители их были рады этому и способствовали их браку. У счастливых супругов родились дети, которые их любили и которых они любили. Умерли Джон и Бетси в преклонных годах, окруженные взрослыми и честными детьми.

Премированное произведение было напечатано издательством с подзаголовком: «Фантастический роман».

В этом подзаголовке было больше правды, чем иронии: сюжетная свистопляска в подобной литературе дошла до такого предела, что читателя можно было удивить только очень простым, очень будничным и очень неудивительным сюжетом.

Нашей литературе и нашему читателю одинаково чужды и эта безупречно-идиотская история о рыбьем равнодушии, и это буколическое повествование о любящих сердцах. Однако не нужно думать, что наш читатель какой-то особой, нечеловеческой породы, который любит скучные книги! Нет, не любит, и нет надежды, что полюбит.

А как часто мы рассчитываем на это несуществующее свойство. Как часто нам кажется, что достаточно в романе хорошей темы и он дойдет до читательской души без сюжетных механизмов.

От хорошей ли жизни это? От умения, от мастерства? Нет, конечно, от неумения, хотя сами себе мы в этом не признаемся. Придумываем наивнейшие «особые мнения», «свои взгляды», ссылаемся на высокие примеры…

Но какой может быть более высокий пример, чем, скажем, «Анна Каренина», где с первых же страниц читатель оказывается во власти сюжета — во власти разворачивающихся событий! Не один, не два, а три интереса влекут его: как разрешится размолвка Облонского с Долли? Как сложатся отношения между Китти и Левиным? Как будут развиваться отношения между Анной и Вронским?..

Уж кто-кто, а Толстой мог бы позволить себе написать бессюжетный роман… Нет, не позволял.

МАТЬ ТЕНИ

…Среди сеанса вдруг в публике началось волнение. Нет, не потому, что драма, страсти… На экране появилась какая-то плачущая молодая женщина, и в зале раздались голоса:

— Чего это она? О чем это она?

Свет не без добрых людей — из передних рядов кто-то догадливый помог:

— Как о чем? — громко сказал он. — Она узнала, что подводная лодка не может всплыть. А у дамочки там кто-то остался.

— Кто остался?

— Да будто жених, не то брат…

— Какой жених?

— Да сама-то она кто?

Но на этот вопрос и сам благодетель из передних рядов не мог ответить.

И вот плачущая женщина уже исчезла, на экране промелькнуло немало других кадров, когда в зале все же нашелся прозорливец, который, радуясь своей сообразительности, объявил во всеуслышание:

— Так ведь это та девушка, которая, помните, в начале картины прошлась с моряком по аллейке приморского сада и сказала ему не то «да, буду», не то «нет, не буду»… А вот теперь она об этом моряке горевала.

Но на этом испытание зрителей на памятливость не кончилось: через несколько кадров на экране вдруг затуманилась какая-то старушка. Сидела-сидела и пригорюнилась…

Никто из зрителей уже не допытывался: «Кто это?» и «Зачем это?» Тут уж и благодетель и прозорливец были бессильны. Только после сеанса, заглянув в рекламный проспект фильма, мы узнали, что эта загрустившая старушка — мама той женщины, которая прошла с моряком по аллейке…

Говорят, что третья степень беспорядка — это пожар в сумасшедшем доме во время наводнения. Здесь же была третья степень неощутимости, бесцветности персонажа — этой старушки — как художественного образа.

В самом деле, если моряк был показан в своих взаимоотношениях с девушкой только на краткий миг прогулки в приморском саду, а сама девушка была для зрителей уже как бы тенью моряка, то как же мы, зрители, могли воспринять мать этой девушки? Мать тени? Ведь это было уже нечто мистическое!.. Привидение бесплотно, но отражение приведения в зеркале, согласитесь, еще бесплотнее! На весах искусства такой образ равняется величине меньшей, чем ноль.

А вместе с тем, как порой бездумно, беззаботно мы к этому относимся. Мы забываем, что условная, бесплотная фигура, некий Икс, не способна вызвать у зрителя, у читателя сопереживание. Икса может озарить сияющее счастье или, наоборот, на него падает черная тень неудачи — эти события с анонимными героями пройдут мимо нас, не вызовут сочувствия, хотя мы, может быть, и хотели бы это сделать.

Во время войны часто печатали списки людей, награжденных орденами. И хотя здесь, несомненно, были все достойны внимания и уважения, но в длинном списке вдруг ослепительным светом загорелась только одна, только единственная фамилия, скажем, какого-то Красильщикова Федора Федоровича. Почему? Да потому, что это не «какой-то», а Федька Красильщиков! Друг! Школьный еще товарищ…

И происходило чудо. При чтении! «Иванов», «Петров», «Сергеев», «Николаев» — за чёрными типографскими буковками ровно ничего не возникало. А как только доходило до «Красильщиков Федор Федорович», тотчас будто живой, родной человек входил в комнату. И мы к нему: «Федор! Ну, поздравляю!..»

ОТНОШЕНИЕ К ГЕРОЮ

…Хилое растение добрые люди оберегают: втыкают рядом палочку, чтобы оно за него держалось, защищают от солнца, закрывают от ветра, закутывают от мороза.

Некоторые литераторы так поступают с «положительными» героями, но добрыми людьми их уже не назовешь.