Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 60)

О КОРОТКОМ РАССКАЗЕ

Время от времени в печати появляются так называемые короткие рассказы. Вообще-то рассказ — жанр не пространный, но такое предуведомление говорит о том, что нас ждет нечто особо короткое.

Так оно и бывает. Короткие рассказы — это обычно произведения с ладонь величиной — в четверть, половину страницы, в страницу. Читаются эти крошки ходко, легко, охотно, и жить бы им и жить, но — увы — обычно они не живут. С той легкостью, с какой они читаются, с той же — исчезают из памяти, из литературы.

Почему? Да потому, что обычно каждый из таких рассказов — это, честно говоря, не рассказ, не художественное еще произведение (хотя, может быть, и имеющее элемент художественности), а лишь материал к нему. Это чуть расширенная запись из «записной книжки» литератора, это как бы кирпичик, который — в числе других — может пойти на постройку здания повести, рассказа и так далее и который как-то странно предлагать в разъятом, несобранном виде. Конечно, при публикации просто «записной книжки» того или иного писателя это возражение отпадает.

Бывает, что короткий рассказ — это не кирпичик, не деталь произведения (будущего!), а краткий конспект его. Но и такая разновидность не увидит долгой литературной жизни, ибо в конспекте нет картин, живописи, нет реальности, ощутимости изображаемого, то есть нет полного звучания. Как бы подробно мы ни перечисляли названия цветов, входящих в букет, — далеко этому перечислению до самого букета.

Или вот сравнение более прозаическое. В первую мировую войну германское командование, желая облегчить ранец солдата, отдало распоряжение выпекать особый хлеб, известный тогда под литером «KK» (видимо, «Kriegskuchen»). Это был хлеб, которому не давали «всходить» и который пекли под давлением. И получалось нечто непохожее ни на хлеб, ни на сухарь. Для сухаря «KK» был мягок, а для хлеба — тяжел, непорист. Но такое изделие — это верно — занимало мало места в солдатском ранце.

Видимо, все же лучше думать просто о хлебе, чем о его объеме.

ПОДВИГ ИЛИ ГЕРОЙ

…Война давно прошла, но все еще появляются рассказы, написанные не о человеке, совершающем подвиг, а о подвиге, в котором на равных правах с танками, пулеметами и гранатами принимает участие и человек…

За время войны было написано великое множество подобных рассказов. За них брались и новички и опытные люди. Общедоступность заключалась в том, что избирался какой-либо так называемый боевой эпизод и расцвечивался красками.

Это напоминало иллюминирование военной карты… Некоторые начальники штабов любили работать с такими картами. Это значило, что один из работников штаба должен был взять цветные карандаши (их в коробочке обычно бывало шесть штук) и голубым цветом прочертить реки, коричневым — дороги, желтым — пески, зеленым — растительность и т. д. От этого карта не становилась произведением ни Саврасова, ни Шишкина, ни Левитана, но она была нагляднее, чем карта, отпечатанная одной краской.

Именно так, способом иллюминирования, писались упомянутые рассказы. Брался факт, боевой эпизод из сводки Совинформбюро: икс-боец совершил игрек-подвиг. Красным карандашом выписывались фамилия, имя и отчество героя, синим — лесок вдалеке, оранжевым — солнце, черным — фашистский танк, ползущий из синего леска, и т. д. Да и цветных карандашей было иной раз не больше шести: металл был «смертоносным», «виллис» — «юркий», пленные «понуро брели по обочине» и т. п.

Да, это выглядело более наглядно, чем просто информация о подвиге. Но до рассказа было далеко: ведь здесь не чувствовалось дыхания живой жизни человека — ни его чувств, ни его мыслей, желания. Подставь вместо Иванова Петрова, и ничего не изменится, а вынь из рассказа подвиг, и все рушится.

Это перекликалось с довоенным (да и с теперешним, послевоенным) «северным рассказом».

«СЕВЕРНЫЙ РАССКАЗ»

…Каждый, кто читал поступающие в редакцию рассказы, должен был — и не раз — встретиться с так называемым «северным рассказом». Особенно благосклонны к нему молодые литераторы. Еще бы, столько событий, столько подвигов!

С небольшими вариантами и отклонениями содержание «северного рассказа» заключается в следующем. Человек пешком, или на собаках, или на оленях стремится по важному делу: врач — к больному, инженер — к аварии, командировочный — к месту назначения и т. д. По дороге его захватывает буран, человек борется со стихией, и сам или с помощью поисковой партии он достигает наконец нужного пункта Икс.

Эта сюжетная схема не надумана, нет, она правдива, она взята из самой жизни на Крайнем Севере, где зачастую не человек, а стихия диктует свои законы. Но одной правды мало, чтобы из эпизода, из случая получился бы рассказ.

А ведь здесь именно только случай, только эпизод, только происшествие!

Почему же молодой литератор одно выдает за другое — происшествие за рассказ? По неопытности. Его вводит в заблуждение то, что тут в происшествии есть признаки рассказа: завязка и развязка, экспозиция, кульминация и т. д.

Но если приглядеться, то сходство с рассказом чисто внешнее, ибо тут нет главного — движения, развития темы.

В самом деле, в таком мнимом рассказе доктор, едущий сквозь буран к больному, действует будто как в настоящем произведении: а) о нем даются сведения в экспозиции — кто, когда, где и т. д.; б) он завязывает действие — отправляется в опасный путь; в) он испытывает перипетии судьбы в дороге — сбился с пути, нашел путь, буран кончился, буран начался и т. д.; г) он входит в кульминацию — нет больше сил бороться с бураном, кончились продукты, сломалась лыжа или убежала собачья упряжка и т. д.; д) вот вскоре и развязка — доктор, превозмогая все, прибыл к больному и оказал ему помощь…

Все на месте, а рассказа нет.

Как же так? Столько событий! Столько действий! Но эти события и эти действия, увы, оказались ненужными, холостыми, внешними, ибо они не затронули души героя. Да, доктор передвигался в пространстве, испытывал то-то и то-то, морозил пальцы и уши, жевал с голоду ремень и т. д., но во внутреннем мире героя ничего не изменилось, не решилось. Он вышел из рассказа таким же безликим и пустым, каким и вошел в него.

И мы говорим: эпизод, случай, происшествие — то есть вещь, лишенная темы, замысла. Как нет темы, замысла в описаниях трамвайной кражи, выигрыша по облигации, разбитого окна и т. д., так нет их здесь, хотя описывается событие отнюдь не мелкое, а большое, героическое.

И как оживает, загорается «северный рассказ» (да и вообще всякий рассказ), когда в нем принимает участие душа героя! Это куда интереснее, значительнее, да и разнообразнее, чем завывание пурги, сломанная лыжа, отмороженные пальцы. Мы задеты, захвачены тем, что трус оказывается храбрецом, а того, кого считали храбрым, вьюга и бездорожье обращают в труса. Или: на бескрайних снежных просторах — один на один с природой — отпадают, обесцвечиваются мелочи и дрязги жизни. Или: «она» стремится к «нему», а «он» — к «ней». Или арбузовская Таня спешит сквозь пургу в дом человека, который причинил ей немало горя. И так далее — много этих «или».

И из эпизода, из происшествия рождается рассказ… Конечно, не только «северный», но и всякий, где во внутреннем мире героя происходят какие-то, пусть даже мимолетные, перемены.

ОТКРЫВАЯ ДВЕРЬ

…Произведение может начаться и с середины, и с конца. То, что толстовский Иван Ильич умирает в начале повести, а потом автор рассказывает о его жизни, не ослабляет, а усиливает очарование этой вещи. Но, конечно, начинать с начала никогда не выглядит старомодным или ретроградным приемом.

Однако для этого надо хорошую экспозицию, надо, чтобы автор, открывая дверь, объяснил бы — куда и к кому он нас собирается вести. А это не всегда удается. Сколько раз, принимаясь за чтение, мы досадливо морщились от непонимания: да о ком же, о чем же тут идет речь? Что это за герой? Да где это происходит?

Есть много хороших экспозиций, но я не знаю лучшей, чем в «Мужиках» Чехова. Вот она вся.

«Лакей при московской гостинице «Славянский Базар» Николай Чикильдеев заболел. У него онемели ноги и изменилась походка, так что однажды, идя по коридору, он споткнулся и упал вместе с подносом, на котором была ветчина с горошком. Пришлось оставить место. Какие были деньги, свои и женины, он пролечил, кормиться было уже не на что, стало скучно без дела, и он решил, что, должно быть, надо ехать к себе домой, в деревню. Дома и хворать легче, и жить дешевле; и недаром говорится: дома стены помогают».

Тут даны все важнейшие сведения о Чикильдееве: кто едет (лакей), куда едет (из Москвы в деревню). И далее — в каком состоянии и положении он приезжает в деревню: а) больной, б) без денег, в) с семьей, г) но с надеждой: «хворать легче и жить дешевле; и недаром говорится: дома стены помогают».

Дальше в повести мы видим, какое именно значение имели эти данные не только для самого Чикильдеева и его семьи, но и для обрисовки автором уклада деревенской жизни.

Для литератора менее талантливого и менее опытного тут был большой соблазн превратить приведенную экспозицию в предысторию Чикильдеева, так сказать, в первую часть повести. В самом деле, так, кажется, и просится изобразить городской период жизни Чикильдеева — его работу в московской гостинице, болезнь, вынужденный уход с работы, нужду, скуку, голодную семью, мечту о деревне и т. д.