Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 48)
Войдя в зал, от двери оглядел присутствующих, но, конечно, сразу всех не различишь. Надо занять место. Невольно пошел в ту сторону, где они с Ольгой были вчера. За их столиком, как ни странно, сидел вчерашний высокий автомобилист. Хотя что же странного — он же вот тоже пошел в этот угол.
— Здравствуйте! Вы разрешите?
Тот встретил Григория радушно, как знакомого — видимо, одному скучно было сидеть. Григорий заказал сто граммов водки и баранью отбивную. Как всегда, водку принесли тут же, а отбивную надо было ждать. В ожидании, под разговор, Григорий налил рюмку и стал понемногу потягивать из нее. Место было удачное — лицом к залу, и он, поддерживая разговор, принялся методично, столик за столиком, оглядывать немногочисленных посетителей.
А разговор зашел неожиданный — о зависти. Впрочем, между малознакомыми людьми, да еще за ресторанным столиком, разговоры почти всегда неожиданны. Мостики с одной темы на другую перекидываются тут легко, а у каждого человека всегда есть в запасе какие-то непоколебимые мнения, которые хочется объявить новому, свежему слушателю.
Вчера им с Ольгой седоусый собеседник высказал свое мнение о постройке дорог, сегодня же Петр Игнатьевич (они успели представиться друг другу и назвать свои занятия — собеседник оказался не автомобилистом и не дорожником, а ученым-садоводом) поведал о своих убеждениях по другому вопросу.
— Говорю под свежим впечатлением, — сказал он, потрагивая белые кончики усов. — Вот тут, на вашем месте, только что были и ушли двое приятелей. Один рассказывал другому о своей удачной диссертации, как ее хорошо приняли, что о ней говорили оппоненты. И так далее… Но с кем он делился радостью? С приятелем? Нет, с завистником. Да с каким! Самого забавного сорта!..
— Они что же… бывают разные? — спрашивая, Григорий поглядывал в зал.
— Именно! — Петр Игнатьевич, как и вчера, наставительно поднял палец. — Да вы сами вспомните! Их бывает три вида. Первый — так сказать, «нормальные», которые молча переживают свое не очень красивое чувство. Это — малоинтересно, обычно. Вот второй и третий вид — любопытнее. Это отклонение от нормы в одну и другую сторону. Полярные, так сказать, формации. Второй вид можно назвать «разжигающий» или «пью чашу до дна». Как это происходит? Человек не только внимательно слушает о чужих успехах, но, представьте, еще и расспрашивает о подробностях! Ему надо знать все! Он хочет выпить горькую чашу до дна! А зачем?
— Это какой-то мазохизм! — сказал Григорий, принимаясь за поданную котлету.
— Не совсем. Я помню, одного такого спросил: зачем? Он откровенно ответил: «Если я не расспрошу о чужой удаче подробно, во всем объеме, то я воображением могу представить гораздо большее! А это будет мне еще более горько!» Видите, какие тонкости самозащиты!.. Но этот вид завистников — редкий. Самый же распространенный вид — это третий. И самый забавный, идиотский, хотя к нему прибегают другой раз и умные люди. Назвать его можно: «Я ничего не слышал». Он полная противоположность «чаши до дна». Там ее пьют до дна, а тут притворяются, что ее вообще не видят. Как они это устраивают? Вы начинаете человеку говорить о своих успехах — скромно или нескромно — например, о том, что вас завтра собираются назначить фельдмаршалом, а ваш собеседник уныло молчит, ничего не спрашивает, ничему не удивляется, а потом оживленно замечает: «Да, интересно! А знаешь, сегодня передавали по радио, что завтра во второй половине дня будет дождь»…
— Забивает? — Григорий улыбнулся.
— Да. Или своим угрюмым молчанием или вот какой-нибудь ерундой. У вас, конечно, пропадает охота дальше говорить. А это ему и надо — подальше от чаши!.. Вот и за этим столом перед вашим приходом то же самое было. Тот ему радостно про свою диссертацию, а у другого скука на лице, безучастие. А подали им в это время суп с кореньями, так он начал морковку в супе громко расхваливать!
Во время разговора Григорий все поглядывал в зал. Молодца того самого не замечал. Были на примете две-три спины, каждая из которых могла оказаться Виталием Ивановичем.
Как только садовод окончил свой рассказ, Григорий, проговорив: «Простите, я сейчас», — прошел к стойке буфета, который был на противоположном конце зала. Взяв там папиросы, пошел обратно, поглядывая на тех, которые раньше были видны со спины. Нет, не то…
— Все это верно, Петр Игнатьевич, — сказал он, усаживаясь на прежнее место, — но что касается человеческих чувств, мы можем только констатировать: есть или нет, а изменить ничего не можем. Завистник как был — так и остается. Или вот… ревность, например. Или тщеславие, эгоизм… Как от них человека избавить?
— Да, тут ничего не попишешь! Это все, как говорится, от бога. Однако, согласитесь, разум, воспитание, самодисциплина это «божеское» обуздать может.
«Это все от бога! — повторял Григорий, идя по Манежной площади. — Все от бога… Что есть у меня на душе — все останется. Наверно, и
Григорий вдруг вспомнил рассказанное когда-то Ольгой. Она тогда жила в коммунальной квартире. Однажды
Тогда в пересказе Ольги это было грубо, и только. И поскольку само это лицо было тогда Иксом, то и эта грубость была отвлеченной. Сейчас же, вспомнив это рассказанное, Григорий увидел всю сцену — живой, зримой и мучительной. Конечно, Ольга не все рассказала… После «подумаешь!» он, наверно, захохотал и с ухмылкой прибавил: «Какие еще секреты!»
«Господи, какая скотина!»
В Александровском саду, в великолепном — первом саду столицы все было расчищено, прибрано. Красная стена Кремля и желтые, как желток, крашенные чистым кроном здания за стеной выглядели нарядными даже при вечернем освещении. В саду было тихо, просторна, уединенно.
«Нет, не надо растравлять себя! — подумал Григорий, садясь на расчищенную от снега скамейку. — Может быть, он этого и не говорил, и не ухмылялся… Пусть то, что у меня, — это от бога, но надо не распалять, а сдерживать. Петр Игнатьевич прав…»
Эти успокоительные мысли тут же прервало «Подумаешь!», которое было все же сказано, которое не померещилось. Нет, это ужасно. Как она могла…
Он встал и пошел в глубь сада. Навстречу попались три девочки-подростка, о чем-то пересмеивающиеся между собой. Одна была толстенькой, как кубышка, с заливчатым смехом. Он вспомнил Надю со Сретенки — вот такой она, наверно, была в юности.
Надя!.. Вот странно, что до сих пор не подумал об этом. Это не Анна, где только ребячье увлечение и поцелуи. Тут же как раз то, что было и у Ольги… Равновесие! Квиты!.. Ах, эти дурацкие «квиты!» Но все же легче. Нет, конечно, легче — он ведь пришел к Ольге не голубоглазым наивным мальчиком…
Пройдя под толстым, арочным мостом между Кутафьей и Троицкой башнями, Григорий опять сел на скамейку и закурил. Перед ним на противоположной стороне аллеи сидели на скамейке двое — он и она; за ними через голые ветки деревьев виднелся на возвышении какой-то длинный скучный городской дом. «Почему на возвышении?» — подумал Григорий. Он оглянулся. Ну да, и кремлевская стена и этот дом были выше, чем аллея сада. Так ведь это оттого, что и стена и дом стоят на
Григорий нагнулся, посмотрел себе под ноги, прислушался — не слышно ли шума реки… А чуть левее, у следующей башни — начало Москвы. История! Известная еще со школы, но забытая. Да, с того кремлевского угла — при слиянии Неглинки и Москвы-реки — и начался город…
Размышления даже о высоком только на время может заглушить, отвлечь чувство. Какое оно ни будь невысокое.
Но что же заглушать! Равновесие вот только что установлено, прошлое у них с Ольгой как бы одинаковое… Оставалась лишь какая-то инерция недовольства. Скорее собой, чем Ольгой. Как он сегодня бурно ушел из дома! Ее вскрик: «Ну, что ты! Что ты!» — и в глазах… Это значит, что у него на лице в этот миг было страдание, а у нее, как в зеркале, отражение этого… И сострадание к тому, кто ей вчера преподнес рассказ об Анне!.. Милая! Но зачем же все это!
Григорий давно посматривал на двоих — он и она, — сидящих на противоположной скамейке. Посматривал, но не обращал внимания. Сейчас же увидел: обоим лет по двадцать, знакомство, видимо, началось недавно — сидят под фонарем, не ищут уединения… Господи, какое счастье на их лицах! Довольны, что рядом, довольны, что смотрят друг на друга… Глаза блестят. Говорят, наверно, не бог весть что интересное, но этого и не надо — главное рядом, глаза — в глаза… Счастье!
…Так ведь и у них с Ольгой так же начиналось. Когда в