Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 47)

— Хорошо. Если не будет какого-нибудь совещания, — он посмотрел на нее, усмехнулся, подошел и неловко обнял. — Эх, Оля, сам не рад… — и пошел к вешалке.

— Ну что ты! Что ты! — быстро проговорила Ольга, заметив страдание на его лице. — Ну, Гриша, не думай об этом! Ведь это все давно ушло.

Он оделся, криво накинул шарф на шею и взялся за ручку двери. Но приостановился.

— Сегодня ночью я вспомнил «Амок» Цвейга, — сказал он, оборачиваясь к ней. — Ты помнишь? Многое я забыл, но хорошо помню одно: муж думал встретить грубого, самодовольного обольстителя своей жены… Страдал, переживал ужасно. А оказался — милый, робкий, розовый юноша… И как ему сразу легче стало! Легче! Это я хорошо понимаю. Мне бы тоже было легче… Но тут… у нас как раз… тот самый грубый, самодовольный!.. Я просто не могу понять, как вы сошлись! Ты и этот примитив в полоску! Не понимаю…

Он открыл дверь и вышел.

Вскоре после того, как Ольга вернулась домой с работы, зазвонил телефон. Говорил Григорий из автомата на Сретенке: «Джемперов я не застал. Приду домой попозже».

И все. Неопределенно, то улыбаясь, то хмурясь, Ольга отошла от телефона. Хорошо хоть одно полезное дело сделал со дня приезда. Хотя и не купил, но все же лучше, чем не пошел… Но что же делать? Вчера в ресторане сговаривались, что сегодня пойдут на «Берегись автомобиля», который шел в их ближнем кинотеатре. Теперь — мимо. Одна не пойдешь, кроме того, этим «приду попозже» она прикована к дому. Конечно, можно махнуть рукой и пойти куда угодно — в кино или к Лидочке, которая жила недалеко. Но все же как-то не то… Всю эту драму придумал он сам и только сам, но все же лучше, если она будет дома.

Ольга взялась за книгу, которую надо было скоро отдавать. «Мистер Шерлок Холмс, — начала она читать, — сидел за столом и завтракал. Обычно он вставал довольно…»

…Да, странная у них философия!.. Пока не встретили Виталия, Григорий чувствовал себя виноватым, был рад, что она — никаких сцен, держится будто спокойно. А как встретили, то все перевернулось. Анны словно и не было… Конечно, хорошо, что он рассказал, значит, у него есть что-то большое к ней, Ольге, а это было просто так… Но что «так»? Дань их природе?

Думая обо всем этом и невольно ища, чем бы успокоить себя в истории с Анной, Ольга подбирала утешительные доводы: и то, что эта женщина была не посторонняя, а мальчишечье еще увлечение; и то, что природа у них таковская; и главное — она же видит! — Григорий ее любит по-прежнему, даже, может быть, еще больше… что ему самому неловко, неприятно…

И когда доводы приводят некоторое успокоение, выступает нерешенное, неуспокоенное: Григорий где-то бродит по городу, мучается.

Чтобы как-то разогнать хмурь на семейном небе, Ольга позвонила Лидочке и позвала ее пить чай. Та пришла румяная с холода, оживленная, с детскими голубыми глазами, с тихим уютным голосом. Ольга не хотела ничего рассказывать, даже присочинила, что Григорий на собрании, на что Лидочка сказала:

— Я бы на его месте убежала. Столько времени дома не был, а тут сиди… — и, опустив чашку с чаем, добавила своим негромким голоском: — Когда-нибудь ученые подсчитают, что если бы у нас в два раза меньше было собраний, то мы бы сделали в два раза больше.

Разговор переходил с одного на другое и как-то не устанавливался. Лидочка временами видела у Ольги в глазах что-то рассеянное и ожидающее. Чтобы отвлечь ее, она рассказала шутку, недавно прочитанную в иностранном журнале. Пастор перед крещением ребенка спросил у родителей: какое имя у младенца? Те ответили: Густав — Конрад — Тереза — Оскар — Рудольф». Тогда пастор сказал прислужнику: «Подлейте, пожалуйста, воды в купель!»

— Да, у них бывают длинные имена, — неуверенно улыбаясь, сказала Ольга. — Я читала…

Лидочка поняла, что Оля ее плохо слушала и шутка не дошла. Она внимательно посмотрела на подругу и тихо проговорила:

— Ну рассказывай, что произошло?

— Смотри, догадалась! — Ольга невесело улыбнулась.

Несмотря на свое решение, ей вдруг очень захотелось рассказать Лидочке. Именно ей — доброй, сдержанной и не болтушке. Лидочка сама замужем и не полгода, не год, а девять лет — наверно, у нее подобное тоже было.

— Григорий сейчас не на собрании, — начала она с чуть виноватым видом не то из-за недавней неправды, не то из-за поведения Григория, — а бродит где-то по городу и вспоминает прошлогодний снег. Переживает, мучается…

И она рассказала. Но не все. Про Анну умолчала. Умолчала потому, что это было совсем уж сокровенным — только ее и Григория. Да и из самолюбия…

— Господи! Так это ревность, — живо воскликнула Лидочка, поднимая маленькие ладошки. — Так интересно!

— Кому, Лидочка, интересно? — Ольга вздохнула. — Пока что ни ему, ни мне.

Лидочка не знала, как ей отнестись к услышанному: как к забавному или как к драматическому.

— У нас дома было нечто подобное, — начала она, решив вспомнить забавное. — Помню, Алексею показалось, что за мной ухаживает один человек. Совсем молодой еще… Так Алексей мне сказал: «Что это ты, мать, на него обращаешь внимание. Он же еще длинные чулки на резинках носит!» И что же, действительно у меня к этому человеку всякий интерес пропал… То есть его и не было, но все же… Это, конечно, тоже была ревность, но вот в такой форме…

— Ах, Лидочка, на такие шутки и я согласна! Но тут человек страдает… Пусть даже за прошлое, пусть это вздор, но все равно. А я ничем помочь ему не могу!

— Да, тут другое… — Но ничего драматического у Лидочки не было на примете. Однако она понимала и то, что, если Оля решила открыться ей, поделиться с ней, значит, она как-то рассчитывала на нее.

— Слушай! — вдруг сказала Лидочка. — У нас был и более похожий случай. Но не Алексей, а я была задета.

И она, ободренная тем, что сейчас поможет Оле, рассказала о некой недостойной Софье, имя которой мелькало в их жизни и после брака, и, конечно, ей, Лидочке, это было неприятно… Вот, наверно, так же, как сейчас Григорию.

Эта Софья что-то тоже мало утешила Ольгу. Нет, «примеры из жизни» не помогали. Да и не примеры… Из-за этого Григорий сейчас не ходил бы по городу, не терзался бы! Ну, что же, Лидочка, что могла, то могла…

— Ты весеннее пальто будешь шить, — спросила Ольга, — или покупать готовое?

Нет, тихая, скромная подружка не собиралась отступать. Она отодвинула чашку, смахнула со скатерти крошки печенья на блюдце. Потом не спеша поправила ложечку, лежащую криво.

— Может быть, Оля, мы с тобой не оттуда начали говорить, — сказала Лидочка, вздохнув. — В каждом деле есть главное и второстепенное. — Эта мысль ей понравилась, она оживилась, и ее негромкий голос зазвучал сильнее. — Да, да! Вот именно! Ваше главное — это вы сами. Ваше чувство… Тогда остальное покажется пустяком! — и неожиданно, видимо, доводов больше не было, она добавила просто, от души: — Он успокоится, и все будет хорошо.

— Не знаю… Вот уже второй день. А он все…

Лидочка снова поправила ложечку. Со значительным видом поджала свои добрые, румяные губы.

— Считай, Оля, что ваше чувство проходит испытание, — сказала она и вдруг просияла. — Зато какое будет примирение! Вот тут уж я тебе полный авторитет! — добавила она, довольная, что авторитет этот у нее действительно есть и что наконец-то она набрела на то, что может утешить подругу. — Вы за полгода, наверно, первый раз в разладе! А у нас с Алексеем за девять-то лет!.. Прелесть примирения ни с чем нельзя сравнить! Только с одним: «как солнца луч среди ненастья»… Это благословенное время! Ты увидишь! — она засмеялась — Жаль только, что не каждый день…

— Ты думаешь, будет хорошо?

— Будет хорошо.

4

Совещания на работе не было, почти все время Григорий писал отчет о командировке. Писал, рвал, смотрел в окно. На противоположной стороне улицы устанавливали новую будку телефонного автомата, по расцветке похожую на царского генерала, виденного Григорием в театре: светло-серая сверху и на ярко-красной «подкладке» внутри. И опять писал отчет. Уехал со службы даже чуть раньше.

Сретенку Григорий знал хорошо — когда-то и много раз провожал по ней Надю — милую, добрую хохотушку, которая была старше его на четыре года. Она называла свою старомодную улицу «турецкой», так как буквально за каждым окном, за каждой витриной шла тут торговля. Сретенка славилась еще тем, что ни один грузовик с пианино или с платяным шкафом или даже пустой не мог въехать ни в одни ворота на этой улице. И по простой причине — ворот на улицу у домов не было. Все большие грузы шли с переулков, которых на короткой улице было великое множество и слева и справа. Сретенка удивляла еще и тем, что до сих пор, слава богу, не нашелся в городе лихой реформатор, который эту улицу со старым, уютным, но не очень прогрессивным названием переименовал бы на чью-нибудь фамилию.

Джемперов в том магазине он уже не застал. Пошел по Сретенке обратно пешком и, дойдя до бульварного кольца, приостановился. Домой идти не хотелось, хотелось побыть одному. Пока шел по Сретенке, мысли вернулись к прежнему, к вчерашней встрече… Нет, он не розовый, не робкий. Но, может быть, все же не тот, что показался. Захотелось увидеть еще раз. Что это изменит? Нет, что-то изменит…

И простая: мысль: возможно, он всегда обедает в том ресторане? Из автомата, чтобы Ольга не беспокоилась, позвонил о том, что придет домой позже.