Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 46)
Но некоторые столы перекочевывают из дневной жизни в вечернюю, не переодевшись, — это сидят какие-нибудь компании с затяжным разговором.
Таким невольно оказался и столик Григория с Ольгой. Их автомобилист, легко закусив, вскоре расплатился и ушел, вернув им свободу речи, взглядов. И они бурно заговорили. Вернее, только Григорий. Но, конечно, не тревожа уже того, о чем было сказано и прямо и косвенно и что, как казалось ему, уже как-то тихо улеглось, а заговорил о своих служебных хлопотах в К.
В другое время он не стал бы так оживленно и охотно об этом рассказывать — ведь о многом он написал уже в письмах, но теперь
И они засиделись за столиком, за опустевшими чашками кофе и с массандровским портвейном на донышке бутылки. Официанты проходили мимо: был у них и такой разряд долгих посетителей — влюбленные…
Но эти оказались не очень долгими.
— Ну, пошли! — сказала Ольга, оглядывая зал и поднимаясь. — Смотри, как опустело.
— Скоро новые появятся.
Григорий как в воду смотрел. И какие новые!
Когда они спускались с лестницы, навстречу им поднимался плотный, румяный, средних лет мужчина с тяжелым подбородком. Одет он был в синий костюм со светлой полоской, что придавало ему дешево-франтоватый вид. Рядом с ним шла тоненькая женщина с миловидным, но пустеньким лицом. Завидев Ольгу, мужчина просиял, заулыбался.
— Оля… Ольга Павловна! Вот встреча!
Они остановились на ступеньках лестницы. Он представил свою спутницу, Ольга — Григория. Представленные, как обычно бывает, вежливо улыбнулись и замолчали, понимая, что они тут ни при чем.
— Оля… ты меня прости… никак «Ольга Павловна» не получается, — улыбаясь, говорил человек, которого Ольга звала Виталием Ивановичем. — Ты прекрасно выглядишь! А ведь сколько я тебя не видел! Я ведь год на Урале прожил! И до этого много еще… Ну, как ты, что ты?
Он говорил, спрашивал обычное при встрече, но было что-то такое, что не понравилось Григорию. Нет, не потому, что звал он ее на «ты» — мало ли может быть друзей, товарищей, — а какое-то самодовольство… Может быть, от этого тяжелого, как сундук, подбородка. Или не самодовольство, а какое-то право на Ольгу… И у нее тоже — не свой тон, не свой голос. И зачем она так подробно — ему казалось, что подробно — отвечает о своей жизни. Это даже невежливо: и он, Григорий, и эта тихая девица ждут, томятся, а она этого не чувствует…
— Кто это? — спросил Григорий, как только они, раскланявшись, стали дальше спускаться по лестнице.
— Это Виталий Иванович, — сказала Ольга просто, но почему-то про себя улыбаясь.
— Какой Виталий Иванович?
— Ну я тебе говорила… Я была с ним знакома. Давно…
Он вдруг вспомнил… Но сейчас было все другое. То какой-то далекий, бесплотный Икс под названием «Виталий Иванович», а то живой, с подбородком, самодовольный.
— Не только знакома… — сказал он, смотря на ковровую дорожку под ногами.
— Григорий!..
Господи, все полетело! Все — вдребезги! Так хорошо, необыкновенно было еще пять минут назад, и вот…
Все значительно, что первый раз. Чувство, которого он до этого не знал, вдруг охватило его. Икс в продолжение полугода не беспокоил, забылся, но сейчас этот стоящий на лестнице, этот в полоску!.. И обращение на «ты», и какая-то — может, показалась — ухмылка на лице, когда он прощался с Григорием…
…Домой шли пешком. Тротуары были черные, мокрые — оттепель, а на бульварах было все по-зимнему — сухо, снежно. Из-за снега, лежащего на лавочках, никто на них не сидел, только в середине бульвара лавочка под фонарем была расчищена, положена на нее шахматная доска, и вокруг толпились люди.
— А что он делает? Какая профессия? — спросил Григорий.
— Инженер-механик… Без тебя на Сретенке я видела мужские джемперы. Синие и серые. Очень хорошие. Позавчера они еще были. Надо, чтобы ты сам посмотрел, я одна не решилась купить…
— Вид у него совсем не инженерский… Какой-то простецкий, но с претензией… Зачем-то челка на лбу!
— Ну, что ты! — Ольга одиноко, невесело рассмеялась. — Никакой челки не было. Впрочем, я не разглядывала…
В конце бульвара стояла лужа, они обошли ее и вступили в новый бульвар — опять снежно, сухо, бело. Тут, на ночь глядя, люди прогуливали собак. На боковой дорожке сидел великолепный, рослый черный дог. Белая грудь его выглядела как крахмальная манишка. Он важно, медленно поворачивая голову, оглядывал прохожих. Рядом с ним крутилась какая-то собачья — хотя и породистая — мелочь.
— Посмотри, какой красавец! — сказала Ольга. — Будто выступать на концерте собрался!
Григорий мельком взглянул на дога.
— Я не понимаю, — сказал он, — как ты могла!.. Вы же совсем разные люди! Что ты в нем нашла?
— Слушай, Григорий, это смешно! Что было, то прошло. Потому и прошло, что разные были! Ты вот теперь, при мне… — она хотела сказать «целовал», но почувствовала, что этого все же не надо говорить, — при мне… видел свою Анну… Наше не поберег! Ведь теперь, как бы ни было, а будет уж по-другому… Понимаешь,
Странное дело — это как-то облегчило его му́ку в душе. Появился какой-то противовес — он тоже… Да, он тоже.
— Ну, что ты сравниваешь! — все же сказал он. — Мы дальше не пошли…
— Все равно! Все равно! — Ольга уже сердилась. — Это было при мне! При мне! А то было без тебя. Ты к этому не имел и не имеешь никакого отношения! Ты лучше подумай: что бы ты сказал, если бы я теперь… не раньше, а теперь, когда у меня есть ты, тоже поехала бы в командировку и тоже где-то, с кем-то…
«Это было бы страшно!» — подумал Григорий и даже приостановился. Нет, он не мог этого и представить. А вместе с тем он сам… И впервые пожалел, что рассказал: его признанием его же и бьют.
Ольга угадала эти мысли. Она сказала:
— Все равно у нас стало бы по-другому… если б и не рассказал. Нет, если б не рассказал — было бы еще хуже…
3
Нет, успокоение не пришло и дома. Делали свои дела, пили чай, говорили о домашнем, слушали радио, но все было не то. Ольга держалась спокойно, как-то снисходительно, словно говоря: «Вот дурень! Придумал, себе заботу!» Но и сама была не свободна ни в разговоре, ни в делах: мешало, и состояние мужа, и Анна…
Перед сном Григорий долго читал, сидя в кухне. Пытался читать… Он сам был не рад, но ничего не мог поделать с собой. Возникали картины, которые он гнал от себя, но они опять приходили. Он понимал, что «не имел и не имеет к этому никакого отношения», но как только представлял этого сегодняшнего, встреченного на лестнице… Было в этом человеке что-то оскорбительное для их — Григория и Ольги — любви. Ну, будь он какой-нибудь другой — тихий, скромный…
Дождался, когда в комнате затихло, прошел туда, разделся у себя, погасил свет. Но все продолжалось и продолжалось… Пробовал успокаивать себя тем, что помогло ему, когда они шли по Гоголевскому бульвару: слова Ольги об Анне, о том, что он тоже… Сейчас это утешение-противовес даже увеличилось, укрепилось: ведь если вспомнить все, его вина перед Ольгой была, пожалуй, больше, чем она думала… Да, он и Анна не пошли дальше, но из-за его ли добродетельности? А может, потому, что им помешали?
И он вспомнил окончание того вечера. Как это было?
…От резкого звонка вздрогнули тогда оба. Григорий отпахнул оконную гардину, и они вышли на свет. Анна подбежала к зеркалу, поправила волосы и пошла открывать дверь.
Без предупреждения, «на огонек» пришла подруга Анны — какая-то болтливая, в мелких проволочных кудряшках, Ксения Васильевна. Гостья, конечно, была приглашена к столу, но той было не до стола — ее переполняла необсужденная тема: какая-то Тамара.
Разговор между подругами начался сразу, как горный обвал. Гостья стала бурно повествовать о злоключениях, о переживаниях, об испытаниях, о настроении и опять — о переживаниях и испытаниях своей сослуживицы Тамары. Из реплик Анны сразу выяснилось, что этой Тамары она не знает, и, казалось бы, разговор должен был иссякнуть. Какое там! Анна — у которой, как предполагал Григорий, мысли сейчас находились очень далеко от этой неведомой Тамары — была каким-то загадочным образом втянута в обсуждение скучных перипетий чужой жизни…
Да, подруга эта была несносна, она разбила их вечер, но возможно, она помешала тому, что могло произойти. Сейчас Григорию хотелось думать, что помешала… Да, пусть даже не произошло, но если шло к этому — тогда они с Ольгой квиты. Это, конечно, неверно, дико — то прошлое, а это было бы настоящее, — но так как-то легче на душе.
…Наутро был обычный круг дел: вставание, умывание, одевание, завтрак. Григорию еще надо было собрать, как школьнику, портфель — идет на работу впервые после командировки. Заметил, что Ольга свою гимнастику делала сегодня не в комнате, а в кухне… Понял это, но как глупо! И все он со своими бессмысленными терзаниями…
— Первый раз в первый класс! — пошутила Ольга, видя, как он уже в передней снова проверяет портфель. — Очень прошу: зайди на Сретенку насчет джемпера. Может, еще не разобрали. Это тот магазин, где мы с тобой были.