Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 28)
И понял: едет зря! Все зря…
Эти стены, окна, простенки, двери, что были на плане пустыми, нарисованными, вдруг наполнились жизнью: на окнах стояли горшки с геранью, на стене тикали часы, висели увеличенные портреты, зеркало… И люди… Да, открывает дверь, входит, а его спрашивают: «Вам кого? Вам чего?» Были приготовлены слова, но не к этому, а к тому, желаемому, выдуманному дому, который представлялся в Москве. Какой-то сторож или какая-то старуха встречают его тут на опустелом крыльце, и он ей: «В детстве, знаете ли, я когда-то жил здесь… Хочется, бабушка, посмотреть, вспомнить…»
«Господи! Как глупо! Откуда у нас заброшенные дома! Живут всюду!..»
Ну, хорошо, не жилой дом, а учреждение. И тоже — мимо: до пяти — работа, потом все на замок! Ну, можно прийти посетителем в
Дмитрий Устинович приподнимается на локте и смотрит в окно. В сером предрассвете бегут по насыпи темные шары кустов с трепещущими ветками — там ветер, которого тут, в тихом, сонном купе, и не слышно.
И опять — на голубой свет под потолком.
«Зря еду!..»
Или, что же, придется с кем-то сговариваться, кому-то открывать то́, о чем пока только он один знает. Но это… Это — прямо из газетной страшной строчки: «…вошел в сговор с…» Нет, домоуправу или коменданту того здания надо будет сказать что-то безобидное, простое…
И он начинает подбирать это безобидное и простое…
А поезд, обдуваемый предутренним ветром, мчится по накатанным рельсам, везя спящих людей, сейчас одинаково безгласных — спит добрый и злой, умный и глупый, великодушный и мелкий, смелый и робкий — одинаковые до утра, до начала нового дня их жизни… Не спит только машинист. Слева от него заалело небо и у узкого, как челн, облака — до этого синего — зарумянился борт; справа же, на горизонте, загорелась верхушка колокольни, потом — верхняя кайма далекого леса; небо стало быстро светлеть, и вот лучи солнца достигли уже последнего, самого низкого: заблестели впереди рельсы, заблестели длинно и нескончаемо — от паровоза до горизонта — и так быстро, сразу, словно их каким-то волшебством только что уложили на землю.
К этому предутреннему мигу Нетёлов, так ничего и не решив, уже спал…
2
Опыт жизни приходит к человеку постоянно, непрерывно, заметными и незаметными путями. От огня свечи, к которому тянется рука ребенка — и, обжегшись, больше никогда не повторяет этого, — до случайных, мимоходных разговоров, которые тоже что-то приносят… Ну что, кажется, прибавится от чужого мнения, которого ты не спрашивал, от чужих споров, в которых ты не принимал участия! Но нет, даже и это падает в копилку жизненного опыта.
…До Харькова пассажиры купе менялись, кроме пожилого дородного мужчины, который тоже ехал в Феодосийск. Может быть, прочитав где-то, что «отдых начинается с вагона», или привыкнув именно так проводить время в пути, он все время или спал или сидел в вагоне-ресторане. Когда он спал, на его большом полном лице было какое-то детское, добродушное выражение, и Нетёлов, вспоминая свой суматошный, внезапный отъезд, думал: «А вот у этого тишь да гладь!» И был рад такому соседу.
Но после Харькова все изменилось. В купе сел молодой, лет двадцати семи человек в стандартно-модном дешевом коротком плащике, с зачесанными у висков длинными волосами так, что наверху головы получался как бы гребень. Голос у него был невнятно бубнящий, который встречается и у чванливых, и у застенчивых людей.
Он выглядел лет на пять моложе Нетёлова, и по внешнему виду Нетёлов причислил его к общеизвестной бледнолицей бездельной братии. Но по тому, как тот умело расположил свои вещи, как ловко открыл на потолке вагона вентилятор, который до него не могли открыть, как аккуратно расстелил постель на верхней полке и, попросив разрешения, сел на нижней, Нетёлов подумал, что та братия, видимо, неодинаковая и этот пассажир из какой-то новой их формации. И глаза вон другие — какие-то всматривающиеся…
— Этот товарищ спит как ангел! — бубнящим голосом, но негромко сказал новый пассажир, кивнув на противоположную нижнюю полку. — Улыбается во сне.
— Да, он все время спит, — чтобы поддержать разговор, и тоже негромко отозвался Нетёлов.
— Как Теркин, в запас…
Но тут спящий пошевелился, и новый пассажир, вынув папиросу и взяв книгу, которую он ранее выложил из чемодана, вышел в коридор.
К вечеру стало известно, что нового зовут Чечелев Сергей, что он студент третьего курса педагогического института и что едет до Джанкоя. Больше того, стало известно и имя того байбака, который от Москвы только спал и ел, — Арсений Тихонович. Все это узналось потому, что этим двум лицам пришлось втянуться в длительный разговор. И из-за пустяка: не горела настольная лампа.
Она не горела в соседнем купе, и Чечелев, похаживая по коридору, заметил это. Собственно не лампочку, а остроносую старушку в темно-лиловом халатике, которая со своей книгой тянулась к тусклому свету под вагонным потолком. Чуть привстав, она держала книгу, как поднос, подставляя ее под верхний свет. Но иногда вместе с хилым светом падала на страницу ее книги и сонная рука пассажира, лежащего на верхней полке. Шевеля пальцами, рука эта как бы показывала старушке, что именно на этой странице самое интересное…
Чечелев догадался, что настольный свет не горит, и предложил старушке наладить его. Шнур и розетка были в исправности, но лампочка перегорела. Он обратился к проводнику — тот сказал, что «каким вагон принят — таким он и едет, никто не жаловался». Чечелев, громко бубня, потребовал достать для четвертого купе новую лампочку. Проводник ответил: «Сейчас у меня станция с заливкой воды, а капризами потом займусь…» Но и после станции он не принес лампочку.
Чечелев отправился к начальнику поезда, и тот пришел сам с новой лампочкой и, видимо, уже отчитанный настойчивым студентом, сам хотел ее ввинтить, но Чечелев остановил его:
— Простите, товарищ начальник, не будем поощрять недотеп и лентяев! Каждый должен делать свое дело, и делать его хорошо… Товарищ проводник, пойдите сюда! Вот лампочка. Ввинтите ее…
И странное дело! Большой усатый человек тотчас подошел и тотчас, хотя и ворча под нос, сделал то, что сказал ему этот молодой неотвязный хлопотун.
Лампочка на треугольном столике загорелась, остроносая старушка, давно испытывавшая смущение, что, помимо ее желания, она причинила столько хлопот, теперь наконец-то опустилась со своей книгой на нижнюю полку, к столику и, поправляя темно-лиловый халатик, улыбаясь, кивая, поблагодарила своего благодетеля. Но тот отнесся к этому неожиданно сурово.
— Вы меня простите, — сказал он, — я не смею вас учить… Но почему вы такая… ну, такая тихая, нетребовательная! Едете от Москвы без лампочки, портите глаза и молчите!..
3
Когда Чечелев и Нетёлов, который молча наблюдал всю эту сцену, вернулись к себе в купе, их грузный пассажир с нижней полки находился в необычном для него состоянии: не спал и не ел. Сидя у окна, в изголовье своей смятой постели, он, усмехаясь, смотрел на входящего Чечелева.
— Узнаю молодых петушков! Такой шум в коридоре поднял, что я даже проснулся, — сказал он.
— Это вам показалось, — пробубнил Чечелев. — Шума, по-моему, не было… Просто вам пришла пора проснуться.
— Я все слышал.
— Очень приятно… Тут секретов не говорили.
Задетый его тоном, мужчина продолжал усмехаться, но уже со снисходительным видом.
— Глупо это все, молодой человек!..
— Моя фамилия Чечелев, зовут Сергей… — Он подошел к своей верхней полке, из-под подушки вынул листок с расписанием поездов.
— Ну, глупо это все, Чечелев Сергей!
Взглянув на расписание, молодой пассажир положил его обратно, обернулся к зеркалу и двумя руками пригладил волосы у висков. Не спеша сел на нижнюю лавочку и, бубня, спросил у собеседника его имя и отчество. Ответив, тот полез в вагонную сетку за яблоком — совсем не есть он, видимо, все же не мог.
— Так что же именно глупо, Арсений Тихонович? — помедлив, с подчеркнутой вежливостью спросил Чечелев.
— По-моему, всякий пересол. Когда говорят, «не проходите мимо», — Арсений Тихонович назидательно постукивал откусанным яблоком по столику, — это значит, не проходите мимо чего-то существенного, в которое надо вмешаться. Но если завинчивать все незавинченные шурупы, менять все перегоревшие лампочки и каждую старуху переводить через дорогу, то это, товарищ Чечелев, уже чепуха! Чересчур! Пересол!..
Чечелев стряхнул со своих дешевых студенческих, но модных брюк какую-то пушинку.
— Но вы, надеюсь, — спросил он, поднимая голову, — не против вообще завинчивания шурупов, новых лампочек и переведения через дорогу старух? Не против? Значит, весь вопрос: кто это должен делать? Вы правы, что делать это одному человеку трудно, это чересчур… Но если поделить это дело, ну, например, пополам с вами — то уже хорошо! Уже вдвое легче! А если с сотней, с тысячей, с миллионом людей! Тогда, вероятно, на каждого «не проходящего мимо» придется всего один шуруп, одна лампочка и одна старуха в год. В год! Это, по-моему, не так много… Неправда ли? Не чересчур? Не пересол?.. Это, по-моему, даже вы осилили бы!..
Арсений Тихонович добродушно усмехнулся.
— Почему «даже»? — полной рукой он запихивал в неудобную вагонную пепельницу огрызок яблока. — Я — директор одного небольшого заводика, и мне по бытовой линии приходится много этих шурупов завинчивать. Не один в год! Нет, нет, не один!.. И выискивать, высматривать их по чужим купе мне не надо. Не требуется! Шурупы сами идут, сами просятся… Приходят вот такие молодые, — откинувшись на подушку, лежавшую за его спиной, Арсений Тихонович кивнул на сидящих против него Чечелева и Нетёлова, — и объявляют, что женились, что комнатку им надо бы…