Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 30)
Нетёлов неожиданно для себя вставил:
— Я помню по газетам, что когда люди отправлялись на целину, то они все писали в своих заявлениях: «Трудностей не боюсь».
Чечелев обернулся к Нетёлову и какое-то время смотрел на него, не понимая главного сейчас для себя — куда клонит этот человек: за или против? Но тут же увидел, что из этого можно сделать «за». Двумя руками он откинул и пригладил около ушей свои длинные волосы, отчего лицо как бы выдвинулось вперед, вперед — в спор.
— Вот-вот! И это помогает головотяпам и лентяям спокойно жить с фефёлами. Писали, что «трудностей не боитесь»? Писали. Прекрасно! Ну и живите на целине, как Адам и Ева в раю: без штанов, и одно яблоко на двоих! И хотя на складе есть и штаны, и яблоки, и рукавицы, и простыни, да ведь их выписывать надо! Да ведь их доставлять надо! Да ведь в них потом отчитываться надо! А неохота… Проживут и так — не сахарные! Энтузиазм, он, знаете ли, все переборет, все преодолеет… — Чечелев передохнул, обвел взглядом слушающих. — Я бы этих самых спекулянтов на энтузиазме…
— Не продолжайте! Я уже догадываюсь, что, судя по вашему крутому нраву, этим людям не поздоровилось бы… — Арсений Тихонович посмотрел в окно, мимо которого в резком свете вокзальных фонарей медленно двигались пакгаузы, бетонные заборы. — Подъезжаем к станции, надо пойти перекусить, — он посмотрел на часы. — Из-за нашего разговора я опоздал в вагон-ресторан.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
1
Приехав в Феодосийск, Нетёлов оставил вещи в камере хранения и отправился в гостиницу. В Москве это представлялось простым: нашел пристанище и пошел искать
Стоя в вестибюле гостиницы, которая была уже последней, он заметил пожилую женщину со шваброй, выжидательно поглядывающую на него.
— Вам, милый, небось голову некуда склонить? — спросила она подходя.
— Да, вот…
— Так попробуйте к Олегу Алексеевичу.
И она рассказала о каком-то молодом человеке, который принимает постояльцев, если ненадолго. Выйдя со шваброй за дверь на улицу, она показала, как идти, куда повернуть…
В городе было много белых зданий, море то виднелось, то чувствовалось, и Нетёлову показалось, что санаториев и домов отдыха тут, в приморском городе, много — может быть, даже все эти белые здания. Это вернуло его к вагонному раздумью: а что, если и там тоже дом отдыха или санаторий? Купить на неделю туда путевку… И он представил, как все пошли к морю или на экскурсию в горы, а он один в той комнате. Да, один, но вдруг входит Чечелев… Зачем? Причем тут Чечелев?..
…Дверь открыла белесая полная девушка в ситцевом платье и словоохотливо объяснила, что Алексей Феоктистович и его жена по профессии геологи и сейчас в отъезде, но их сын Олег скоро придет, и он может устроить с приютом.
Говорила девушка вежливо, приветливо, но Нетёлов почувствовал, что она не одобряет ни этого сына, ни этих ночевок.
— Посидите вот здесь! — она показала на стул в коридоре и, отворив дверь направо, скрылась.
Из-за двери слышен был ее голос и другой — спокойный, добродушный — мужской. Вскоре из этой комнаты вышел рослый, лет тридцати человек в летнем костюме голубоватого цвета. В руках у него была большая; испещренная пятнами акварельной краски тарелка. Он, видимо, шел в кухню мыть ее. Когда он стал удаляться, Нетёлов заметил, на его голубоватом пиджаке на середине спины темную, с коричневыми подпалинами дырку. Это было и забавно, и жалко — хороший был пиджак!
С вымытой тарелкой, с которой капала вода, он вернулся, и теперь Нетёлов увидел его чернобровое загорелое лицо. Заметив человека, сидящего в коридоре на стуле, этот, с тарелкой, кивнул ему и скрылся за дверью.
Нетёлов продолжал ждать, не зная, как занять себя, Вспомнил про местную газету, купленную при переходе из гостиницы в гостиницу. На четвертой странице в объявлении попалась на глаза Аквалянская улица, и Дмитрий Устинович досадливо вздохнул — когда же, наконец, с пристанищем будет решено и можно пойти
Поерзав на стуле, он поднялся, подошел к двери комнаты, куда недавно ушел человек с тарелкой, и постучал. Оттуда ответили «пожалуйста», и Нетёлов, войдя и извинившись, спросил: скоро ли все-таки их сосед придет?
— Он человек очень пунктуальный, — отозвалась полная девушка, и опять в ее словах было неодобрение. — Между морем и обедом он обязательно приходит домой. Скоро появится.
Нетёлов хотел было уже-уйти, но на обеденном, стоящем посреди комнаты столе заметил родное для себя: разложенный лист ватмана, пол-литровую банку с замутненной водой, акварельные краски, выдавленные на тарелку. И этот в прожженном пиджаке — над ватманом. Невольно спросил:
— Что это у вас?
— Не своим делом занялся! — добродушно отозвался чернобровый, звонко полоща кисточку в банке с водой. — Когда-то в десятилетке получал я пятерки по рисованию, и вот вспомнили это на мою голову! Заставили…
Так как ждать в коридоре одному было тоскливее, чем тут, Нетёлов задержался у порога, спросил — что же именно этот пятерочник делает? Тот ответил запросто: «Да вот гляньте!» — и Дмитрий Устинович подошел к листу ватмана. На нем сверху было написано «Левая стена», а прямоугольник, который изображал эту стену, был от потолка до полу заполнен забавными рисунками, изображавшими спортсменов-неудачников: пловец, пускающий пузыри; лыжник, хватающийся за елку; бильярдист, проткнувший, как яблоко, шар…
— Не ахти что, конечно! — вздохнув, сказал бывший пятерочник. — Но в молодежном кафе вешать серьезные картины тоже нельзя… «Стрелецкую казнь», например, или там «Иван Грозный с сыном»… Мне так кажется, во всяком случае.
Он рассказал, что ему поручили сделать эскиз одной стены, а остальные три делают — нарочно не сговариваясь между собой — другие доброхоты.
— Но ведь может получиться чепуха! Разнобой! — проговорил Нетёлов. — И в смысле общего замысла, и красочной гаммы… Если каждый отдельно-то!
— Ну вот и хорошо, что чепуха. Уж больно у нас серьезного в жизни много… Впрочем, что бы ни получилось, это только на месяц. Оформление мы решили менять, чтобы не надоедало. Благо руки-то даровые…
«Да, возможно, что и даровые, — подумал Дмитрий Устинович, — но не очень умелые».
— Вот тут у вашего штангиста ноги не человеческие! — Нетёлов, чувствуя, что этот художник не обидится, взял карандаш и стал поправлять. — А вот тут у лыжника я бы сделал рядом овраг, — он не поправил, а только показал. — Тогда понятнее было бы, почему он за елку хватается…
— Верно, верно! Клава, смотри! — обратился чернобровый к толстой девушке, которая выходила из комнаты и сейчас вернулась. — Объявился настоящий художник, не то что я!..
Это получилось как бы приглашением к знакомству. Оказывается, это были молодожены, его звали Виктором, ее — Клавой, работали они оба в заводской лаборатории.
— Вот вам и доказательство! — с горькой усмешкой Клава кивнула на спину мужа. — Какой был хороший костюм!
И она рассказала, как позавчера в лаборатории разлился по столу и вспыхнул спирт, и Виктор ничего умнее не придумал, как сбросить пиджак и накрыть им стол.
— Но если ничего другого под рукой не было, — Виктор не торопясь подрисовывал к своему лыжнику овраг. — Если не считать твоей и Марии Захаровны юбок. Но с ними были бы возня… — А потом… — Он отбросил карандаш, выпрямился и, картинно выставив грудь, обратился к Нетёлову. — А потом вы, конечно, знаете, что герой по всем правилам должен действовать самоотверженно, ничего не жалеть… Если б я потушил пожар казенным халатом, которые, кстати, были в стирке, то в нашей стенгазете ни строчки об этом не написали бы. А тут прямо песнопение напечатали: «Товарищ Павлушенко, — монотонно, как по писаному, проговорил он, — пренебрегая опасностью, бросился к огню, сорвал с себя свой собственный пиджак…» И так далее… Главное, — Виктор поднял палец, — свой собственный!
— Пускай даже свой собственный, — сказала толстенькая Клава, видимо, не понимая тона мужа. — А зачем он этим пиджаком и горелку еще прикрыл… Это ведь не спирт, а раскаленная горелка прожгла ему пиджак… Теперь, кроме дома, в нем никуда не покажешься.
— Ну почему же… Скоро у нас в парке будет «маскарад-карнавал». Как раз костюм не готовить. — Виктор одной рукой обнял жену. — Не хнычь, пожалуйста, починят — не заметишь! — Он снова склонился над листом ватмана. — А потом ведь известно, как возникают моды. Стоит одному чудаку появиться в чем-то необычном, как все начинают ему подражать… Если я раза три пройдусь в этом пиджаке по городу, то на четвертый день у многих пиджачные спины будут с дырками… Ну, конечно, не грубо, как у меня, прожженные, а изящно вырезанные дырки с пуговками вокруг или с каким-нибудь кантиком… Может, даже с кружевцами…
В коридоре послышался шум, и Клава сказала, что их сосед пришел.