Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 27)
Так и тут. В незадачливые, горемычные дни жизни часто мерещились ему большие деньги, неизвестно — за что и откуда полученные. Иногда, распалясь, подыскивал и за что: вдруг пишет великолепную картину, и богатый клуб покупает ее черт знает за сколько; или вдруг изобретает новый способ нанесения рисунка на ткань — фантастически дешевый и производительный, — и опять бешеные деньги… Со временем, когда дела у Дмитрия Устиновича поправились, эти волшебные миражи стали отходить, тускнеть, но при случае — как тот паровоз на витрине — опять тянули к себе и под напором обольщения разгорались своим колдовским светом.
8
Лег спать, но глаза не сомкнулись. Колдовской свет разгорался в ночи, и успокоительно-разумное решение — не спешить, ничего не менять, а поехать в Феодосийск потом, после возвращения в Москву — отходило, отлетало. Забытая, но, оказывается, живучая жажда обогащения проснулась и сейчас торопила. Зачем откладывать, зачем два раза ездить на юг! Надо, как решили, ехать в Туапсе, а там — оставить Ларису и самому на несколько дней махнуть в Феодосийск! Вот и все! И это втройне хорошо: ничего не придется менять с Ларисой и с домом отдыха, куда уже получена путевка; не придется бросать недоделанную выставку, и третье, главное — поскорее к этому
Дом давно уже затих, спал. С ночной смены пришел Васюков, слышно было, как он умывался в ванной комнате — умывался, как всегда, с открытой дверью, и Нетёлов представил темную от его рук воду, льющуюся в белую фаянсовую раковину. Потом и Васюков затих. Где-то, этажом выше, пробило три часа ночи, и удивительно было, что раньше никогда не слышал этого боя часов — всегда спал в это время…
…Нет, ничего скорого не будет, если поедет сперва в Туапсе, а оттуда — в Феодосийск. Конечно, это скорее, чем после возвращения в Москву, но… Ну, конечно, в Туапсе они с Ларисой должны быть через одиннадцать дней, пока устроится в доме отдыха, пока купит билет на пароход или поезд — раньше чем через три-четыре дня из Туапсе в Феодосийск он не выберется… Итого — две недели. С сегодняшнего дня пройдет две недели! А там за это время… Смешно! Лежало
Наверху опять пробили часы. Нетёлов нетерпеливо, досадливо перевернулся на другой бок, взбил подушку. Тело было вяло, устало — оно как бы уже спало, но голова — свежая, ясная, будто еще и не помышляла о сне. Глаза остановились на противоположной стене, на которой уже проступили очертания книжной полки и отрывного календаря под ней. Приподняв голову, посмотрел на окно. Оно стало уже серо-голубым — где-то поднимался рассвет. Темная птица, медленно махая крыльями, пролетела близко от окна…
Проснувшись в девятом часу, он наскоро умылся, застелил постель и сел пить чай, посматривая на часы. Управился до девяти, и потому оставалось еще десять-пятнадцать минут до того, когда он мог позвонить в профком о «горящей» путевке — цела ли она еще?
Ужасные минуты! Распахнув дверь своей комнаты, он ходил от часов к телефону в коридоре, от телефона — к часам… Коммунальный коридор был уже в полном утреннем движении, и снование Дмитрия Устиновича туда и сюда было замечено — на него стали коситься. Он вошел в комнату, закрыл дверь и уже тут — из угла в угол…
…Нет, это был не детский паровозик, которым он не успел наиграться в свое время! Жажда обогащения, как каждая сильная страсть, охватила всего его. Картины прошлой жизни, когда он бедовал, когда зимой носил парусиновые туфли, а около витрин гастрономических магазинов ускорял шаг, когда без противной для самого себя неприязни не мог слышать о чужих удачах, — сейчас эти картины прошлого теснились в памяти и благословляли сегодняшние намерения… Да, благословляли! Правда, теперь жизнь у него поправилась, пришла в норму. Но ведь раньше-то…
Это была игра с самим собой — обычное для него стремление оправдать себя, не показаться в дурном свете. Но на этот раз это было уже совсем лишнее. Из-за своих в сущности еще молодых лет, а также потому, что в стране жажда к богатству не была в ходу, не поощрялась, Нетёлов не знал и хитрых, оглушительных свойств этой жажды. В отличие от обычной жажды она была неутолима: к рублю требовала рубль, к тысяче — тысячу. И потому благословить, подхлестнуть ее тем, что ты когда-то бедствовал, или сдержать ее тем, что ты достиг, какого-то достаточного для тебя уровня (и больше не надо!), было бессмысленным. Эта жажда все равно требовала еще и еще…
Пять минут десятого Нетёлов позвонил в профком и узнал у женщины, выдающей путевки, что «горящая» в Феодосийский дом отдыха еще у нее на руках. Попросил никому ее не отдавать, он заедет за нею через два часа. И тут же поехал к Сердюкову — знакомому художнику-оформителю.
Время было не позднее, тот еще не ушел из дома, только завтракал.
— Святослав, я к тебе! — торопливо сказал Нетёлов прямо с порога. — Выручай!..
Художник поднял от тарелки черную лохматую голову. Перед ним стоял Дмитрий в мешковатом на нем, но новом летнем костюме, на ногах — цвета яичного желтка франтоватые чехословацкие сандалеты; светлые волосы тщательно причесаны, спереди назад, и галстук бойкого цвета, и какое-то смятение на лице. Художник был смешлив и подумал: в таком виде обычно прибегают приглашать на свою свадьбу.
— Только, чур, уговор, — сказал он. — Чтоб на свадьбе не было мадеры! Это купеческое вино меня уже два раза погубило!
Но нет, не свадьба, а, оказывается, Дмитрий пришел просить взять от него начатую выставку и закончить ее. Работы не так много, и она, конечно, будет оплачена. Он знает, как неприятно доделывать за кого-то, но если бы бы не болезнь матери, к которой надо срочно ехать, он бы, Дмитрий, не решился…
Черный, лохматый Сердюков, не зная, согласиться или нет, проговорил как бы про себя:
— А я думал… Смотрю — разнарядился… А оказывается…
Дмитрий, ожидая ответа и желая повлиять на ответ, сказал с грустной усмешкой, что ему сейчас не до этого, что приоделся он просто потому, что в связи с отъездом надо зайти к одной знакомой…
— Ну, как? — не выдержав ожидания, спросил он и посмотрел так жалостливо и беспокойно, что Сердюков согласился.
И они стали уславливаться о встрече завтра в клубе, о передаче выставки.
Выйдя от художника, Нетёлов бросился к остановке автобуса, чтобы ехать на службу к Ларисе. Потом передумал — нет, сперва за «горящей», чтобы она была уже в руках, в кармане.
И поехал в обратную сторону — в профком. Но день был уж такой — опять перемена! Пока сидел в автобусе, вдруг сообразил: ведь эта-то путевка в Феодосийск ему не нужна! Да, не нужна! Она его свяжет… Ведь «горящая» не в тот же дом, где простенок с крестиком!.. Надо просто приехать в Феодосийск, остановиться в гостинице и на месте оглядеться, разузнать… А путевку в Туапсе — как он сегодня ночью решил — надо, конечно, вернуть…
Он вышел из профкома и стал ходить возле дверей по тротуару, проверяя себя: так ли он решил — ведь сколько перемен было и за сегодняшнюю ночь, и теперь вот…
Какая-то старушка недалеко от дверей дрожащей рукой кормила голубей, и Нетёлов, расхаживая, ничего не видя, вступал в середину голубиного кружка — будто тоже торопился к корму. Старушка сердито шугала его, взлетавшие голуби, треща крыльями, обдували лицо, он отступал, но снова появлялся тут…
…Нет, все будто правильно: «горящую» не брать, Туапсе сдать и получить обратно деньги. Да, сдать, так как не знает, сколько времени придется ему пробыть в Феодосийске… После профкома поехать к Ларисе и все объяснить. Да, конечно, тоже болезнь матери… Как освободится, он приедет к Ларисе в Туапсе. Если на месте не достанет путевки, то возьмет курсовку в тот дом, где будет она… Нет, все правильно…
Так и сделал. Но все же и еще была одна перемена. После профкома не поехал на службу к Ларисе — не хватило духу говорить ей о болезни матери. Лучше, не видя ее, это же сказать по телефону… И, войдя в тесную автоматную будку, в темном стекле увидя свое отражение, подумал о том, что зря вот одевался для Ларисы…
Через день он уже уехал в Феодосийск.
ГЛАВА ВТОРАЯ
1
Проснулся среди ночи от духоты. Вентилятор под потолком вагона, который он вчера сразу после посадки пытался раскрутить, так и остался завинченным, а дверь в купе кто-то из пассажиров тоже задвинул наглухо. Поднялся, приоткрыл дверь купе до предохранительной щеколды и, когда лег на свою нижнюю полку, почувствовал, как по полу заструился из коридора прохладный воздух…
Повернулся на спину. Под потолком еще горела голубая лампочка, но из окна уже шел серый свет недалекого утра.
Вспомнил — куда и зачем едет, представил мысленно тот дом. В недавней спешке, в суматохе он тоже его представлял, но как-то бледно, отвлеченно, — какой-то заброшенный дом… Лучше виделись стены, простенки, окна — то, что на плане. Там было написано — «Первый этаж». И дом почему-то представлялся одноэтажным… Глупо как! Сейчас понял: дом не одноэтажный, если на бумаге стоит эта пометка… Да даже не это!