Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 26)

Он вспомнил, что надо подумать о заглавном стенде выставки, и, сделав еще круг по Нарышкинскому скверу, пошел по бульварам домой к Сретенке.

Пошел домой, чтобы кончить день совсем неожиданно для себя…

Придя и выпив чаю, он сел за стол и принялся набрасывать эскиз стенда, с которого начнется выставка. Расположив рисунок-заставку слева и наверху, он от него повел три строки крупного текста, повел не думая, тем безликим шрифтом, который часто употребляется на плакатах. Отстранив лист, Нетёлов нашел, что все хорошо. То есть все привычно, знакомо… Тут он вспомнил сегодняшнюю демонстрацию моделей и фойе зала, куда выходил покурить. Ну да, тут он увидел альдине, эрбар, елизаветинский…

Дмитрий Устинович вынул из портфеля купленный сегодня «Альбом шрифтов», полистал его; бумажка, которую он тогда в фойе переложил, сейчас выпала. Он поднял ее и развернул.

На бумажке был нарисован карандашом план многокомнатного дома, наверху стояла надпись: «Феодосийск, Аквалянская улица, дом 39». Рассматривая план, Нетёлов обратил внимание, что одна из угловых комнат была вычерчена более обстоятельно: показана и толщина стен, и оконные и дверные проемы, и даже нарисован кубик голландской печи. Но главное — в простенке между двумя окнами был резко начерчен тем же черным карандашом квадратик с жирным крестиком. От белых полей плана к этому крестику шла стрелка, и было понятно, что вся эта бумага появилась на свет только ради этого — показать, где крестик, где что-то есть… Какое-то оно…

…Все зависит от характера, и потому нет житейских событий, к которым было бы одинаковое отношение. При пожаре одни смотрят, другие советы подают, третьи воду таскают, а четвертый и того пуще — бросается в огонь за несмышленым дитятею. То же и при удаче. Характер мнительный не поверит ей; решительный поскорее оседлает ее; хвастун будет таскаться по знакомым, упоенно сообщая, что именно ему привалило; расчетливый сразу прикинет, как с этим привалившим надлежит поступить; жадный переспросит: все ли Фортуна дала, не утаила ли?

Нетёлов же Дмитрий Устинович растерялся…

Какое-то время он сидел, соображая: что это может быть? Этот крестик… Эта стрелка… Сигнал, что надо укрепить простенок между окон? Может быть, тут обнаружились осадка, перекос? Или течь, грибок завелся? Может, просто — надо выбить, убрать простенок. Но тогда тут будет какое-то тройное окно… Зачем?

И вдруг все в сторону, и в памяти — мелкий шрифт — шрифт происшествий — на последней странице газеты: «…в Хрустальном переулке при разборке стены здания рабочими было обнаружено углубление, в котором оказалось…» Но и после — сколько таких случаев!.. Хрустальный, может, потому сразу вспомнился, что когда-то первым на глаза попался в газете, но потом такие же находки то там, то здесь — по Москве, по городам…

…В стране начиналась большая стройка, которая не только занимала пустыри, но и теснила старые, отжившие свой век дома, особняки, лабазы. И вот тут-то из-под разобранных стен и простенков, полов и потолков стало появляться на свет божий когда-то припрятанное, замурованное. Лежало оно, ждало своих замурователей, а те, перебиваясь на чужбине, ждали времени, чтоб вернуться к своим лабазам, особнякам и вот к этому золотому идолу, запрятанному в камень… И кто знает — может, сроки жизни подходили или терпения не хватало, и замурователь чертил на бумаге — как завет — своему потомку или посылал этот чертежик верному человеку, находящемуся в России, который мог на месте и приглядеть за идолом и — если обстоятельства позволят — добыть его…

Дмитрий Устинович так и понял этот план квартиры в Феодосийске, найденный в «Альбоме шрифтов»… Лукавая вещь — книга! Спрятал этот верный человек от чужих глаз чертежик в книгу, да и забыл — в какую… И тут Нетёлов вспомнил голубые двадцатипятирублевки — пустые, бессмысленные уже, — посыпавшиеся при нем из старого журнала… Может, и здесь тоже — вчерашняя радость! Нет, бумажные деньги в стены не закладывают, бумагу беглецу и с собой легко было бы захватить. И Нетёлов, представив, что там могло быть, — растерялся.

7

Поздно воротился он в смиренный свой уголок; долго не мог заснуть…

За окнами была летняя ночь. С пятого этажа дома, стоящего на горе неподалеку от Сретенки, было видно зарево света над улицей Горького, а чуть вправо, на крыше здания «Известия» мелькали лампочки бегущих световых строчек. И от зарева, от строчек небо в этом краю казалось беззвездным — проступали только две-три с резким блеском звезды.

Нетёлов отошел от окна, «Альбом шрифтов», начатый эскиз заглавного стенда валялись на диване, валялись как забытые, а на столе под светом абажура — так в театре лучом освещают главное — лежал листок с жирным черным крестиком…

Нет, это еще не было главным, ибо все казалось призрачным, путаным, недостижимым… Ну хорошо, завтра он бежит в профком за «горящей» путевкой в Феодосийск (странно: сегодня утром та, в кудряшках, уговаривала его, а он сам отказался от этой «горящей!»), но дальше что? «Горящую» или уже выдали, или сдали. Если же она еще тут и он ее получит, то надо отдать путевку в Туапсе… А Лариса? Все их планы?

Он слышал, как в коридоре зазвонил телефон. Потом ему кто-то из соседей постучал в дверь, и он пошел к телефону. Вернулся через три минуты и не мог сразу вспомнить: с кем же он говорил? Но пока ходил, говорил, ему показалось, что, пожалуй, с Ларисой как-то уладилось… Нет, не уладилось, а предположил, что вдруг может уладиться… Но все равно все — к черту! Все — назад… Ведь по «горящей» путевке надо выезжать через два-три дня, а выставка?!. Кто же будет заканчивать выставку? Вспомнился сегодняшний разговор с франтоватым директором о голубом бархате — занозистый, какой-то унизительный разговор, — и представилось, как этот пижон цедит сквозь зубы: «Уехал? Бросил? Я же говорил вам, что это за человек! Взыскать с него все до копейки!»

И как только этот барьер оказался непреодолимым, то и первый, с Ларисой, который он не перешагнул, а только как бы отстранил — опять встал перед ним и тоже загородил дорогу в Феодосийск. И тогда пришло успокоение. Обычное малодушное успокоение: раз нельзя, то и не надо добиваться. Но было и приятное: ничего не придется менять, ничего не портить — все пойдет так, как они мечтали с Ларисой… А уж потом, когда после Туапсе вернется в Москву, подработает на выставках — осенью самая пора выставок, — тут он и съездит в Феодосийск. Легко и просто — он же постоянной службой не связан.

С этими мыслями — успокоительными и разумными — он разделся и лег спать.

Но глаза и не сомкнулись. То первое острое чувство, которое пронизало его, когда он понял, что это за бумага, сейчас вдруг снова ожило, и все успокоительное и рассудительное отлетело…

…Да, долгое время влача жизнь неудачника, совершая неразумные, а то и нелепые поступки, он из-за самолюбия всегда старался утешить себя, обелить свою жизнь, выставить ее в лучшем, чем она была, виде. Но временами перед самим собой все же признавался: это все от неприязни к чужим успехам, к тем, кто много работает, кто продвигается в жизнь. От этих признаний переставали действовать те самоуспокоительные примочки, которые Дмитрий Устинович при каждой своей незадаче прикладывал к пораненному самолюбию, и тогда прожитая жизнь открывалась во всем своем неприкрашенном виде.

Неудачники были во все времена, ибо всегда рождались люди, которые или не имели ни к чему призвания, или поздно находили его; всегда рождались люди, у которых было превратно-преувеличенное представление о своих возможностях, способностях, талантах, и, наконец, всегда рождались люди, другой раз даже одаренные, но предпочитающие лень и покой энергичной, вдохновенной — ну и, конечно, беспокойной — работе.

Но у этих нелюбимых детей Фортуны — какие бы причины ни способствовали их появлению — всегда было одно общее, естественное в их положении состояние: они жили в полжизни, в четверть жизни, ограничивая себя и в том, и в этом. И потому не удивительно, что мечтой… нет, жаждой, страстью их было — вырваться из этого ограничения.

Но как?..

И тут каждое время показывало для этих жаждущих свои волшебные картины. Вдруг по наследству — имение, фабрика, магазин; вдруг — подряд на казну или нефть, уголь, золото на твоем участке; вдруг — безумный карточный выигрыш… В наше время — другое манящее: вдруг — высокий пост, почетная должность; вдруг — лауреат; вдруг — в газете портрет новатора — твой портрет; ну и, конечно, старое, неизбывное и все еще обольстительное — вдруг большие деньги…

С того времени, когда у Нетёлова жизнь как бы наладилась и он все реже врачевался самоутешением, многое изменилось у него. Он будто нашел себя, приободрился, приосанился, ограничения, которые он вынужден был налагать на себя, хотя и теперь иногда чувствовались, но, конечно, намного сократились; не урезанная, а пожалуй, уже полная жизнь открывалась перед ним.

Но прошлое не уходит бесследно и где-то живет подспудно. Так, в детстве, имея немало игрушек, он всегда мечтал о тяжелом, как бы литом заводном паровозе, который тащил уйму вагончиков. Тот и тащил их, но не у него, а у двоюродного брата Алешки, и не он, Митя, а Алексей заводил ключиком этого чудесного железного крепыша. И что же! Уже взрослым останавливался он около витрин игрушечного магазина, находил своего красавца, стоящего на круговых рельсах, и — мысль: «Не купить ли?»