Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 24)

— А вот не взяли бы вы в Феодосийск? «Горящая», так сказать, путевка… Прекрасный дом отдыха! В Крым и дорога дешевле, чем на Кавказ.

Нет, Дмитрию Устиновичу, конечно, никакого Феодосийска не надо было! Эта, в кудряшках, понятно, не знала, какое значение имело для него именно Туапсе. Чуть-чуть — и то, наверное, из-за склада его характера — задели лишь слова: «Дорога в Крым дешевле», но тут же пропали.

Нетёлов посочувствовал приунывшей женщине, успокоил ее — в конце концов, «горящую» можно сдать, — внес деньги в бухгалтерию, получил свою путевку под Туапсе и поехал на край Москвы, в сторону Измайловского парка, где в одном из клубов готовилась выставка.

Столяры уже сколотили фанерные стенды, установили их, загородив окна, отчего в вестибюле клуба уже с утра зажгли свет. Остановка теперь была за дальнейшим: краской будут покрывать стенды или материей? Увидав входящего художника, два столяра, бросив папироски, поднялись, пошли к нему навстречу.

— Может быть, Дмитрий Устинович, — сказал один из них, — пока суть да дело, морилкой по ним пройтись?

Столяры знали, что у художника-оформителя нелады со скупым директором завода, но Нетёлову было неприятно, что они знали, какие именно нелады: ему, руководителю работы, директор не отпустил — как обычно это делали другие директора — подотчетную сумму, а сам, по мере надобности, давал деньги, то есть вмешивался в расходы. Для самолюбия Нетёлова это было тяжело. Кроме того, экономия и расчетливость директора могли повлиять и на оплату труда самого оформителя.

Дмитрий Устинович, не отвечая столярам о морилке, потрогал, покачал стенды: плотно ли стоят.

— Вот этот чего-то хромает, — сказал он. — Надо того…

И неторопливой походкой, откинув русые волосы назад, со строгим, как бы обличающим взглядом он, перейдя улицу, направился в заводоуправление — в кабинет директора.

Нетёлов любил заранее приготовлять эффектные фразы и потому, пока переходил улицу, два раза повторил про себя: «Если у завода не имелось возможности устроить приличную выставку, то можно было купить только коробку канцелярских кнопок и все экспонаты просто приколоть к любой стене!»

И с выражением иронии, подняв белесые брови, он сказал это в кабинете. Но разговор получился резкий, громкий, заготовленная фраза была смята, и тот, кому она предназначалась, не смог оценить ее. Директор был какой-то новой формации — в узких брюках, в галстуке-бабочке, тонкий, хрупкий телом — и, вероятно, из-за своего довольно малого директорского стажа не любил долгих, нудно-обстоятельных разговоров.

— Слушайте, дорогой товарищ художник! — прервав Нетёлова, сказал он. — Царская Россия славилась казнокрадами… Это были лихие люди. Один, я читал, даже ухитрился украсть и перепродать железнодорожную ветку с паровозами, с семафорами и с усатыми кондукторами. И эти ловкачи большого осуждения в обществе не вызывали. Ведь что такое казенные деньги! Это — ничьи деньги!.. А у нас не то! Нет, казна у нас не та! Наш завод ворочает миллионами, но дать вам двести рублей на дурацкий голубой бархат я не могу. И не дам! Мы устраиваем выставку не для парада, а для обмена опытом. И ваш бархат тут ни к чему. Сейчас принято ссылаться на высокие моральные кодексы, но ко мне это не относится: я и до этого берег народную копейку!..

Дмитрий Устинович с тем же строгим, но уже обиженным лицом вернулся в клуб и с независимым видом — будто это он сам решил — велел столярам покрыть стенды морилкой. Отгоняя обидный для него разговор, он с озабоченно-деловым видом покопался в фотографиях-экспонатах и в заготовленных — пока в карандаше — заставках и виньетках; примерил на стенде некоторые из них то так, то сяк; потом сказал столярам, что именно делать дальше и, многозначительно хмуря белесые брови, вышел из клуба.

4

На метро доехал до Библиотеки Ленина, тут, неподалеку, на углу Манежа, он должен был встретить Ларису Николаевну — ту самую, которая в середине июля тоже ехала в Туапсе. До встречи оставалось еще полчаса, Нетёлов зашел в нижний этаж Военторга, выпил томатный сок, съел холодный, похожий на коричневую резину пирожок и по дороге к Манежу забрел еще в маленький магазин букинистической книги. Дорожа деньгами, он книг не покупал — считая, что все можно достать в библиотеке, — но знал, что рыться в книгах — занятие благородное, интеллигентное, да и можно иной раз напасть на что-то и интересное, и дешевое. И сегодня действительно подвернулся «Альбом шрифтов», изданный в 1933 году. Вот это дело! И с большой скидкой.

Когда он подходил к углу Манежа, Лариса Николаевна уже стояла там: оказывается, ей на службе дали два билета на просмотр осенних моделей одежды, и надо было торопиться.

— Это хорошо, но не то, что нам нужно, — улыбаясь, сказал Нетёлов.

Это была ходячая фраза среди художников: когда-то какое-то важное, но глупое лицо, принимая от одного их собрата не то проект выставки, не то эскизы книжных иллюстраций, сказало так.

— Почему?

Лариса Николаевна была одного роста с Нетёловым, но, как женщина, казалась выше его. Длинноногая, с тонкими руками в коротком желтом платье, она напоминала вытянувшуюся девочку-подростка. И в ее «почему?» слышалось тоже что-то ребячье.

— А потому, что мы хотели погулять, а потом где-нибудь пообедать вместе.

— Ну пусть это будет вместо прогулки.

По правде говоря, лучше бы она сказала «вместо обеда». Хотя в последние годы он не испытывал затруднений в деньгах, но от былых невезучих лет осталась боязнь ресторанов: и дорого, и счет — если пришел не один — не проверишь. Он подумал почему-то о сегодняшнем молодом директоре с галстуком-бабочкой и вместе с чувством обиды вспомнил его независимый, властный тон — вот этот, наверное, не скупится ни в книжном магазине, ни в ресторане…

По дороге к залу, где будет просмотр моделей одежды, Нетёлов сказал, что путевку под Туапсе он для себя наконец-то, получил, Лариса Николаевна была рада этому, послезавтра и она тоже получит, по телефону узнает о предварительной продаже билетов, потом надо в Мосторг — там новые купальные костюмы… Но, говоря это, она следила за длиной платьев идущих впереди женщин, и, странно, от этих наблюдений ее желтое платье казалось ей то слишком коротким, то слишком длинным. Она как бы подготовляла себя к моделям, которые скоро увидит.

— Ну, вот это уж чересчур длинно! — сказала Лариса Николаевна, кивнув на маленькую женщину в сиреневом платье. — И зачем она еще такую шляпу надела?

Нетёлов усмехнулся. У него уже было свое мнение о женщинах малого роста, и он, как все приготовленное заранее, охотно сейчас высказал — с удовольствием даже высказал, так как к Ларисе Николаевне это не имело отношения.

— Ну, что вы… Это совершенно неважно, что длинно!.. — начал он. — На улице маленькие женщины находятся в выгодном положении: редко кто замечает, в чем они одеты. Они могут завернуться в простыню, воткнуть в волосы страусовое перо, и никто не обратит на это внимания. Поэтому эти крошки могут выходить на улицу в чем попало, не заботиться, не тратить деньги на наряды. Вот в масштабах комнаты с них другой спрос! Тут, они царствуют… Так сказать, фем де шамбр…

Лариса Николаевна рассмеялась — она была не крошка и не хотела иметь такого выгодного положения, но, конечно, чтобы не показаться эгоистичной, стала возражать.

Когда они пришли в зал, там уже началось. Началось зрелище, как всегда, неизвестно на что рассчитанное. По мосту ходили длинноногие, с идеальной фигурой, красивые, изящные девушки, а вокруг, теснясь, сидели полные, коренастые женщины. Когда они, переговариваясь, наклонялись друг к другу, стулья трещали под ними. Еще работая на текстильной фабрике, Нетёлов не раз бывал на таких просмотрах и всегда удивлялся — ведь не только форма одежды, но даже цвет и рисунок ее должен быть рассчитан на разный возраст и на разное телосложение. Показывают же на этих подмостках только молодых и только стройных.

Нетёлов сказал Ларисе Николаевне, которая зарисовывала в блокнот костюм манекенщицы, что идет курить, и вышел в вестибюль. Здесь в низких окнах стояло солнце, но почему-то горела еще и люстра. В этом неверном свете двое рабочих передвигали какой-то длинный, узкий, похожий на вагон стенд. «И здесь, наверное, тоже будет выставка», — подумал Нетёлов и вспомнил свое сегодняшнее неприятное утро, а вслед за этим — заглавный стенд приготовляемой им выставки, который, пойдет почти на одном шрифте.

Это напоминало о недавней покупке. Он вынул «Альбом шрифтов» и стал его перелистывать. Хотя это было издание 1933 года, но тут встретился и дореволюционный модерн — буквы, как бы вложенные друг в друга; и знаменитый альдине — шрифт первых советских плакатов. Нетёлов вспомнил известные ему только по музеям: «Все на Колчака!», «Сбросим Врангеля в море!» — подписанные этим жирно-тонким шрифтом. Дошел до изящного и, несмотря на преклонный возраст, немеркнущего елизаветинского, состоящего из одних заглавных букв… Тут между страницами попалась какая-то сложенная вдвое бумажка, и он переложил ее дальше…

Переложил дальше!.. Нетёлов потом вспоминал это даже с некоторым испугом: хорошо, что переложил дальше, а ведь мог эту бумажку просто уронить, выбросить!.. Позже, когда события развернулись, Дмитрий Устинович даже подготовил по этому случаю довольно пышную метафору: ведь в свое время, промывая золотоносный песок, старатели отбрасывали какие-то серые, невзрачные крупинки. А это была — платина, во много раз ценнее самого золота!..