Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 23)

Их было двадцать штук. После шума, возгласов удивления Борис Данилович каждому из гостей дал по бумажке на память, остальные положил на край стола, и мы, смотря на них, начали было фантазировать — как же это произошло? — но тут хозяйка решительным голосом позвала всех в столовую.

Но и за именинным столом, после первых рюмок, мы продолжали обсуждать давнишнее — судя по дате журнала, — пятидесятилетней давности событие. Один из гостей предположил, что он (далекий, неизвестный он!), возможно, припрятал от жены карточный выигрыш; другой — что он отложил полученные к рождеству наградные на черный день; третий гость сказал, что, может быть, он, находясь при стесненных обстоятельствах, продал из своей конюшни любимого рысака, а потом не решился тратить эти горькие деньги; четвертый утверждал, что этот самый он не верил в банк и спрятал деньги в бумажную кубышку. И так далее…

Только один из гостей — неторопливый, светловолосый, в мешковатом сером костюме, Нетёлов Дмитрий Устинович — сказал совсем другое:

— Как бы там ни было, а хорошо только одно, что на бумажках этих нарисованы царские портреты! — Он неторопливо ловил вилкой скользкий рыжик у себя на тарелке. — А то пришлось бы находку тащить обратно.

Кто-то сказал, что это верно: в магазине, где куплен журнал, можно было бы установить, кто его продал. Кокетливая старушка с вычурными серьгами, сидящая рядом с хозяйкой, заметила, что, будь это действительные сейчас деньги, Борису Даниловичу полагалась бы тогда одна треть от находки.

— Это еще неизвестно! — помедлив, отозвался Нетёлов. — Да и то — одна треть! — он шутливо подмигнул. — А разрезай Борис Данилович журнал без нас, наедине, то было бы ему все три трети! Верно ведь? А здесь нельзя: свидетели были…

Старушка не поняла шутки.

— При чем же здесь свидетели? — сказала она, поджимая губы. — Неужели Борис Данилович…

Но тут на другом конце стола застучали по тарелке и объявили, что пора выпить за присутствующих дам. Однако, поднимая рюмки, кое-кто покосился на Нетёлова — может быть, тоже не поняли его шутки.

…Кто знал, что примерно через полгода и этот случай с журналом, и этот разговор за столом вспомнятся Нетёлову при весьма беспокойных и при весьма важных для него обстоятельствах.

2

Надобно признаться, что я несчастлив: играю мирандолем, никогда не горячусь, ничем меня с толку не собьешь, а все проигрываюсь!

Есть люди, которые, переоценив свои возможности, не достигают того, чего они хотели бы достичь. Тогда они берутся за другое, но тоже для них непосильное; затем — хватаются за третье… Так приходит ощущение неудачливости. Но не у всех. Натуры самолюбивые, эгоистичные и помыслить не могут, что они ошиблись в своих силах. Они выходят из этого положения двумя путями: или отрицают, что неудача вообще была, или же — если неудача уж очень очевидна — перекладывают вину на плечи кого-то другого.

Эти самоутешения, наивный обман самого себя подрывают душу, делают человека замкнутым, обидчивым.

Так было и с Дмитрием Нетёловым. За тридцать два года его жизни немало было у него неудач, ошибок. Поступал в технический вуз, потом — в художественный институт и не прошел по конкурсу. Виной этому — как он себя убеждал — были не его недостаточные знания и не его недостаточные живописные способности, а разные влиятельные записочки, которыми запаслись невежды и бездарности. Пришлось не погнушаться и черной работой на московских стройках, однако долго на одном месте не держался, но не потому, что было физически тяжело — люди, любящие, почитающие себя, не сознаются даже в этом, — но потому, как он объяснял, прорабы были грубы и не ценили его…

Через год поступил, наконец, в техникум прикладного искусства, с хорошим аттестатом пришел на текстильную фабрику расписывать ситец и штапель. Казалось бы, все теперь ладно — работай! — но ушел с фабрики. Работа там досталась кропотливая, усидчивая, да и заработок не бог весть какой, а он был ленив, рассчитывал на большие деньги. Но голос самоутешения сказал ему другое: «Я по природе художник, а тут корпеть над какими-то горошком и цветочками»…

Женился на глупой, пустой женщины и долгое время — он не может ошибаться! — не признавал этого. А когда уже нельзя было не признать, нашел виновных — это, оказывается, родные не удержали его, молодого и неопытного, от такого неосмотрительного шага. Ушел от жены, скитался по углам, по временным комнатам. Ему, обещая хорошие условия, предлагали ехать на периферию театральным декоратором, и человек, справедливо относящийся к себе, конечно, поехал бы. Но для лица, не желающего замечать свои злоключения, это выглядело бы признанием: в Москве дела не пошли, надо ехать в провинцию. Кроме того, втайне Дмитрий считал, что место красит человека, что у него есть, так сказать, чин москвича, а его уговаривают от этого чина отказаться. И тут, пожалуй, его можно было понять: не имея пока ничего, приходится держаться хоть за эфемерное…

И много еще было подобного, но к тому времени, когда произошел случай со старым журналом, жизнь Дмитрия Устиновича Нетёлова уже как-то устоялась, укрепилась.

Когда еще заготовлял рисунки на текстильной фабрике, подвернулась однажды случайная работа: для главка надо было оформить выставку образцов ситца. Сделал это быстро, работу его похвалили, хорошо оплатили. И когда ушел с фабрики, походил без дела, вспомнил об этом… А что же! И нетрудно будет, и денежно, и все же это к художеству ближе, чем текстильные рисунки. И, главное, никакой службы, никаких обязательных часов — делай когда хочешь!.. В бытность еще на фабрике видел заграничный фильм о стародавнем композиторе и позавидовал тогда: посидел час-другой за роялем, а потом весь день, заложив руки за спину, гуляй по бульварам, заходи в кафе. Вот и он тоже…

И, верно, дело это у него пошло. Во многих учреждениях находились начальники, которые желали видеть работу своего учреждения изображенною в каких-то наглядных рисунках, таблицах, диаграммах. Правда, около этих художеств народ не толпился, да и сам начальник смотрел на них только в тот день, когда подписывал счет оформителю, но все же, в случае какой-нибудь ревизии, инспекции неплохо было протянуть руку к стене кабинета со словами: «А вот, пожалуйста, взгляните! То же самое, что я говорил, но, так сказать, в художественном изображении».

Находились также директора заводов и фабрик, которые любили всякие отчетные выставки. Тут уж художества Дмитрия Устиновича занимали большую площадь — они выставлялись в вестибюле местного клуба или в каком-нибудь зале заседаний. На такую работу обычно шел излюбленный оформителями рытый бархат пронзительно-голубого цвета, на фоне которого Нетёлов помещал всякие аппликации, состоящие из рисунков, фотографий и золотой бумаги… Подобная выставка тоже не собирала народ — смотрели ее только в день открытия, — потом она стояла в запустении, рытый бархат усердно собирал пыль, ежедневно поднимаемую уборщицами.

Нетёлов, конечно, чувствовал какую-то бюрократическую напрасность и в кабинетных диаграммах, и в отчетах на голубом бархате, но, в отличие от другого труда, которым он занимался ранее в жизни, этот оформительский, выбранный, так сказать, не обстоятельствами, а им самим, он ценил. И как всегда делал, старался это свое личное представить в выгодном и лестном для себя свете. Он так и говорил знакомым:

— Полная самостоятельность, никто не вмешивается в творческий процесс.

По прошествии же времени, когда Дмитрий Устинович порозовел лицом, приоделся, приосанился, стал, бывать то там, то здесь, он как-то сказал, уже искренне, без самоутешительства, и уже не о творческом процессе:

— Тут что хорошо! Нет крохоборчества. Все желают, чтобы их достижения выглядели эффектно. Поэтому не наводят экономии ни на материалах, ни на оплате…

Это, сказанное, может быть, невольно, было сейчас для него главным: бог с ней, с публикой, которая проходит мимо его ненужных художеств, но деньги-то платят! И немалые…

Тут-то и началась для Нетёлова жизнь-дорога — древняя, исхоженная — беспамятно вперед и вперед, от одних денег — к другим… Нет, он не похаживал по бульварам, вроде того давнишнего — из кино — композитора, а набирал и набирал заказов. Правда, больше искал, чем набирал, но все же это было теперь куда привлекательнее, чем композиторские моционы. И древняя дорожка приводила к древнему же коварному превращению — была душа одной, а стала другой… Как пыль дорожная: не только ка ноги садится, но если долго идти; то и на зубах скрипит…

3

Когда за именинным столом по поводу находки денег с царскими портретами Дмитрий Устинович высказал — хотя и в шутку — нечто похожее на корыстолюбие, это не было случайным: и жизнь его, и душевное расположение к такой жизни давали о себе знать. И событие, о котором пойдет речь, происшедшее полгода спустя, пошло по тому же пути.

…В первых числах июля Нетёлов отправился в профком за путевкой на Кавказское побережье, под Туапсе. Он долго хлопотал о ней, так как сюда, под Туапсе, ехала одна девушка, знакомство с которой только началось, и потому было в самой лучшей стадии.

В профкоме бойкая женщина в желтых кудряшках, которая занималась путевками, протянула Нетёлову красивый, сложенный вдвое листок с нарисованными синими кипарисами.