Николай Матвеев – Пушистые шарики темноты (страница 5)

– Как себя чувствуете? – услышал я басистый голос.

– Нормально, – ответил я, – Где я? – и я отнял ладони от лица и, щурясь, поглядел на человека, стоящего рядом.

– В больнице, где же вам ещё быть, с переломом-то, – ответил врач.

– В обычной? – Спросил я и, это был серьёзный вопрос.

– Нет, в волшебной, – ответил доктор. – Мы тут над вами слегка поколдуем, а потом отпустим, ну, когда колдунство уже точно будет действовать. – Сказал этот крепкий дядька, с рыжими усами и бородой, контрастировавшими с выбивавшимися из-под чепчика, серо-коричневыми кудрями и, хихикнул, будто школьник. Я смотрел на него и думал о несоответствии в его расцветке, а также, о том, сколько могут стоить часы на его руке, отблёскивающие в солнечном свете. Он в это время что-то говорил, жестикулировал и улыбался, а я всё пропускал мимо ушей. По сути, я узнал всё, что мне надо, теперь мне остаётся только ждать.

– Вот, так что через месяцок отсюда выйдете, как новенький, – закончил врач и я расстроился.

– А побыстрее не получится? – Спросил я его, хотя наверняка уж знал ответ.

– Боюсь, что нет, – ответил доктор и, видимо, расстроившись, вышел из палаты.

– Антон Павлович очень хороший врач, – сказала Вера Павловна, сложив ладошки кулачками и щёчки у неё немного покраснели, словно ей четырнадцать. Впрочем, наверное, примерно так и есть. Она застряла в этом пубертате весь мир её, как в розовых очках. Кругом любовь и целый мир открыт для радости и помощи другим. Боже, сделай так, чтобы в ней ничего не менялось, оставь наивность Верочке и веру в доброе и светлое. Да, пожалуй, это единственное о чём стоит просить бога, всё остальное зависит только от самого человека. Да и это, если подумать, зависит от человека. Наш внутренний ребёнок должен конечно, повзрослеть, но также должен и оставаться в нас самим собой.

– Не сомневаюсь, ответил я и собрался было снова вставить капельки наушников в уши.

– Ну почему вы такой?! – Всплеснула руками Вера и голос её дрогнул.

– Какой? – я замер, наверное, кроме этого сейчас всё стало неважным, – какой я?

– А такой, что вам лишь бы всё было поперёк, лишь бы не согласиться с собеседником, обратив на себя внимание, мол вот я какой, несогласный весь из себя! Смотрите, я прям бунтарь! – Вера Павловна заводилась на глазах и бурно жестикулировала, щёки её слегка покраснели, а голос вдруг стал красив и певуч, в нём проявились оттенки Софии Ротару, в той песне, про луну. – Вам ведь уже немало лет, где Ваша мудрость? Наверно, потеряли где-то по дороге? – Закончила она и я вдруг осознал, что кроме того, что она бессовестно права, так мне ещё и нечем ей ответить, я не могу парировать удар, который нанесён смертельной раной в область головы, той части, где находится сознание.

– Быть может, просто я её растратил на пустые разговоры?

– Надеюсь, что вы просто устали, – сказала она, упавшим голосом и повернулась чтобы выйти. – Андрей Андреевич, водички не принести? – обратилась она к моему соседу по палате, нарочито тепло.

– Нет, спасибо, Вера Павловна, – ответил он и продолжил что-то чиркать карандашом в блокноте. Вера Павловна вышла и в странной тишине, нарушаемой только шарканьем грифеля по бумаге, я слышал удаляющиеся её шаги, по коридору разносился цокот каблуков.

Я хотел спрятаться в громкости музыки, где-то между наушниками, включал разные песни, но всё никак не мог найти ту, нужную и подходящую к этому моменту, ту, что сможет успокоить мне нервы и заставит мысли не скакать по волнам прошедшей только что беседы. Спустя с десяток минут и, наверное, полсотни песен, что так и не доиграли хотя б до четверти, я выключил смартфон и положил его на тумбочку, смотав наушники, не вынув их из своего девайса. Я просто лёг, уставился в потолок и начал думать о том, насколько всё ж она права, на все те самые проценты в количестве сто, или, быть может, есть какой-то шанс, что только лишь на пятьдесят. И бегая по кругу, как уроборос, кусая хвост от собственных же мыслей, я понимаю, что нет ничего такого, что можно было бы определить, как абсолютная правда, та самая, что становится истиной, та самая, что словно прут стальной, никогда не согнётся под напором обстоятельств и разных точек зрения. Правда – она сиюминутна, она абсолют лишь в какой-то момент времени, с чьей-то точки зрения и под воздействием определённых условий. Мне стало легче, но вместе с тем, я вдруг почувствовал усталость и опустошённость, ведь если так, то в скором времени мне предстоит переосмыслить свою жизнь, мне предстоят и разочарования и, может быть, я оправдаю тех, кто был неправ. Закрыв глаза, я тяжело вздохнул, наверное, так тяжело, что мой сосед спросил:

– Простите, всё у Вас в порядке?

– Да, просто что-то накрыло. Знаете, как новой волной, когда только что вынырнул из-под первой и, ещё не успел вдохнуть воздуха полной грудью. – Я повернулся к Андрей Андреевичу, он отложил блокнот и положил на него сверху карандаш. Лежал он на боку, рукою подперев под щёку голову, глядя на меня, как на экспонат в музее. Сейчас он выглядел совсем иначе и, хоть облик его совсем не изменился, остались даже на носу всё те же круглые очки, теперь он был похож на какого-то доцента в одном из закрытых НИИ.

– Нет, не знаю, я не умею плавать. – Ответил он. – А с Верочкой вы зря так, она хорошая, настоящая сестра милосердия.

– Вы же слышали, просто я такой человек, ничего личного. Вы рисуете?

– Да, есть немного, – ответил Андрей Андреевич и, как-то немного стушевался.

– Можно посмотреть? – я кивнул на блокнот. Андрей Андреевич немного подумал и неуверенно кивнул.

– Смотрите, только чур ваше мнение, пускай останется при вас, договорились?

– Хорошо. – Мне даже стало как-то стыдно и неловко, как смог я за такое короткое время, предстать в глазах людей таким говном?

Я взял блокнот и будто потерялся в другой вселенной. Она была белая, цвета бумаги, и серой, цвета простого карандаша, а начиналась эта вселенная с портрета Веры Павловны, узнаваемой, но немного другой, конечно, она же в параллельной вселенной! Черты лица её были чуть более острыми, на портрете Вера Павловна была чуть более худой, чем в жизни, а волосы развевались по ветру, какому-то звёздному ветру, вокруг ведь был кромешный космос, скопление галактик и планет. И, кажется, я видел в отражении её глаз, как к ней летит космический корабль, похоже даже, что с алыми парусами. Я был впечатлён, пожалуй, больше нечего добавить. Такое впечатление со мною было только при первом посещении Эрмитажа, когда я окунулся в мир искусства, до того не думая даже, что картины могут вызывать такие вот эмоции, да с той пластинки стариков Led Zeppelin, которая оставила рубец на линии жизни, которую, быть честным если – уже нельзя было дальше гнуть, после всего, в ней нужно было что-то поменять. А дальше снова космос, другие лица, красивые и будто бы живые, и новые вселенные, другие звёзды, новые миры и словно я какой-то странник, потерявшийся в космическом пространстве, парю меж комет и галактик, а где-то вдалеке, в континууме, что стремится к бесконечности, моя остановка, и дальше не летит корабль, и дальше нет пути, лишь в темноте засечка, да чьи-то огоньки удаляющихся космолётов.

– Спасибо, – сказал я, спустя целую вечность и отдал Андрею Андреевичу блокнот, закрыв вселенную, остановив в ней время, жизнь. А он забрал его и под подушку сунул, вот так вот запросто, как скучную игрушку, совсем как наш, наверно, Бог. Я посмотрел в окно и, понял, что на город опустился вечер. Космос очень искажает чувство времени.

В палату вошла Вера Павловна, она привезла мне ужин, она всё так же улыбалась, и я смотрел на неё, как на инопланетного пришельца. Чёрт возьми, товарищ Власов! Вы что же делаете, вы же – гений!

– Вы что так смотрите на меня? – обратилась медсестра ко мне, слегка даже покраснев.

– Смотрю на вас, как на человека из другой вселенной, – честно я ответил.

– Да бросьте, – махнула она рукой, – вот, лучше скушайте котлетку, – а щёки всё же покраснели ярче.

– Я брошу, конечно, но жизнь есть жизнь и в ней столько всего, что не охватить и взглядом, – сказал я, первое, что приходило мне в голову, а в этот момент брал ложку (почему-то) и ставил на специальный кроватный столик тарелку с котлетой и варёной гречей. – А если вдруг начнёшь приглядываться, то не хватит времени чтобы всё вокруг рассмотреть и понять. Вот и глядим мы мельком что вокруг, не дальше собственного носа, не видя красоты вокруг. И хорошо, что на свете есть художники, те люди, кто покажут нам что есть вокруг и красота, и страх, и ужас, и любовь. Правда ведь, Вера Павловна?

Но Вера Павловна уже к тому моменту вышла, наверное, пошла по своим медсестринским делам. А Власов, улыбаясь собирался вслед за ней, на ужин. Он вышел, он не проронил ни слова, лишь в тапки сунул старческие стопы да шаркая направился с палаты вон. И я остался здесь один, при свете ламп в четыре тысячи люмен, да с гречей на тарелке. Я всё доел, поставил столик рядом, а посуду на тумбу, я посмотрел на сломанную ногу, закутанную в гипс, обвёл зелёные стены взглядом, да лёг, чтобы уснуть, что мне теперь ещё осталось?

И вдруг, сквозь мрак я слышу голос, я чувствую, как кто-то треплет за плечо и, бросив акваланг, выныриваю из пучины сна во мрак больницы, где лишь в окне я вижу отблеск фонаря, до рядом на соседней койке вкрадчивый храп Андрея Власова.