Николай Матвеев – Пушистые шарики темноты (страница 4)

Я заметил, как на глаза медсестрички Веры Павловны, навернулись слёзки. Я чувствовал себя странно, с одной стороны совсем ненужная мне информация об истории имени какого-то старикана, хоть и моложе меня, с другой – ведь я помню те времена и что-то комками подступающее к горлу не даёт мне права заткнуть ему рот, а ещё и эта сентиментальная барышня, которая даже родилась-то спустя целую эпоху. Жизнь – штука неприятная, особенно, такая длинная жизнь. А память – вдвое неприятнее, она сопоставляет времена и нравы, она ломает то, что не должно быть сломано и норовит отправить времени течение обратно.

– И вот, до свадьбы десять дней, уже собирают с миру по нитке на стол, уже примерка свадебного платья, с неотъемлемой в то время частью – кусочком кумача на левой чашечке лифа, уже плачет от радости мать и нервничает понемногу отец. И вдруг, к ней в булочную входит ОН! Худой, с погонами какими-то, она не понимала в этом ничего, в очках, и он подходит к ней, кладёт небрежно мятый червонец и говорит, что ему нужен хлеб. А мама не чувствует ног и что-то клокочет в груди, будто рвётся наружу, стоит и смотрит на него, ресницами хлопая, будто крыльями бабочка. И тут он тоже понимает, что что-то здесь не так, что будущее как-то закольцевалось на прошлое и узнаёт её, застывая, как мраморный истукан. Он шепчет: «Анна», она не сдерживает слёзы: «Андрей» и, кажется, что время тогда остановилось и замолчали птицы, замерли в морях киты и пароходы, встали часы и смолкли пушки в этот миг, не опустилась сабля, что рубила чью-то голову. В тот вечер она вернулась домой много позже, объяснив ревизией внезапной, усталая прошла к своей кровати, в свой угол, сняв верхнюю одежду, легла под одеяло, сразу же уснув. А следующей ночью она не могла найти себе места, луна светила сквозь занавески в окно и с укором смотрела ей в лицо, куда бы мать не отвернулась. А жизнь наполнялась обманом, который как-то придётся хранить от других, как-то придётся всю жизнь с ним существовать, скрывать и прятать даже от себя. Она не понимала, спит она или ей это только кажется, она то просыпалась, глядя на луну, то снова просыпалась, а рядом с ней стоял Андрей и очень горько и сурово смотрел ей прямо внутрь, будто вынуждая всё сказать, будто вынуждая говорить одну лишь правду. А то вдруг снова просыпалась и к ней в окно заглядывал Андрей, поблёскивая линзами очков и ей лукаво улыбался, молчал и ничего не говорил. Ей было страшно, когда она проснулась снова, вокруг была какая-то серая тьма и рядом не было никого, только колыхалась занавеска под весенним ветерком, а рядом пустота и тумбочка с двумя чуть выдвинутыми ящичками из которых сумраками вылетали медленно кверху, какие-то пушистые комочки, взлетая к потолку и растворяясь в полуночной темноте. И тем комочкам не было числа, а страху не было предела, пока от недостатка воздуха она вдруг не проснулась, уже по-настоящему, уже под утро, так тяжело дыша, что голова кружилась, а рядом в пёстром платке сидела мать и гладила её по волосам.

Я вдруг напрягся, услышав про эти пушистые комочки и понял, что где-то рядом та истина, которая должна быть обречена в слова, та истина, которая важна, которая и есть те самые пушистые шарики темноты, что вылетают из ящиков тумбочек, да или просто материализуясь в темноте, нам не даёт покоя, нам не даёт уснуть, нам не даёт проснуться.

– И была свадьба, долгая, весёлая, хмельная. – Продолжил старичок, блеснув слезой в глазу. – А после и родился мальчик, названный Андреем, в честь того, кого мать будет любить вечно, не переставая. В честь смелого, отважного борца за мировую революцию, в честь отца – Андрея.

Наступила пауза, долгая, неловкая, пустая. Вера сжала в кулачке одеяло и что-то шептала, вглядываясь в глаза Андрея Андреевича, а тот, казалось, пропал где-то в глубине подсознания.

– И я уложил маму спать, – внезапно и громко сказал Андрей Андреевич и мы с медсестричкой одновременно вздрогнули, а я чуть даже не сикнул, – а утром взял вещи, деньги на билет, да пару пирожков и, ушёл навсегда. Я ушёл, чтобы обрести себя, а не кого-то, кто был во мне чужим, которого любили во мне вместо меня. Я горевал всю дорогу до Москвы, глядя в окно и попивая чай. А напротив женщина возилась с пацаном, который так и норовил куда-то убежать. А я глядел на них и думал, кто же этот мальчуган – любимый сын от любимого мужа или такой же как я – побочный эффект недосягаемой, но вечной любви?

– Сестра, а где мой телефон и наушники? – перебил я рассказчика, – ведь история про имя закончилась?

– Да, – как-то безразлично ответил Андрей Андреевич Власов.

– Вот и хорошо, – сорвалось с моих губ.

– Ну зачем же вы так? – Пристыдила меня Вера. Она встала, поправила халат и вышла из палаты. Мне не было стыдно, хоть я и не хотел говорить эти слова, просто не мог уже слушать его рассказ. Но мне было жалко Власова, а это чувство, наверное, хуже, чем просто перебить рассказ, это чувство не оставит ему шанс на исправление и преодоление себя и своих страхов, а также на разрушение своих негативных установок. Мне не жалко ни тебя, ни себя, ни её. Нас не за что жалеть, мы сами выбрали себе эту жизнь. Нет, не ту, которая сейчас, в этот самый момент и конкретно с нами, я имею в виду ту нашу глобальную жизнь, ради которой мы слезли с дерева и взяли в руки палку, чтобы сбить сначала с ветки тот недостижимый и запретный плод, а после, от отчаяния, убили первое животное, сожрав его сырым и упиваясь его кровью. А после стало вдруг понятно, что так же палкой или камнем, можно устранить и конкурента – такого же прямоходящего примата. А дальше всё пошло по кругу – чтоб становится лучше – необходимо убивать. И так будет всегда, всё это и есть раскрученное колесо Сансары, только для чего оно такое надо?

В палате была тишина и ярко светило солнце. Мир будто бы веселился. Очень болела нога. Спустя пару минут тишины, вернулась Вера Павловна, протянула мне мои вещи и улыбнулась мягкой девичьей улыбкой. Такой искренней и тёплой улыбки я не встречал, наверное, с тех самых времён, когда мы с Елизаветой решили сыграть свадьбу. Тогда, быть может, в наших жизнях было самое счастливое время. Перед нами была целая жизнь, светлое будущее и Крымское небо. Мы даже не строили планы, для счастья нам хватало только быть рядом и улыбок друг друга. Счастье тогда было простым и безграничным, это позже счастье стало замыкаться, превращаясь в шар, у которого обязательно был центр. А счастье в рамках – это же совсем не то счастье. Но оно всё равно счастье! Но вот однажды этот шар разбился, хрусталём звеня по чехарде вселенной.

– Возьмите, – сказала она и, почему-то осталась стоять рядом и лучезарно улыбаться. Я смотрел на неё с недоумением.

– Что-то не так? – Спросил я, чтобы что-то спросить.

– Нет, просто я впервые вижу человека вашего возраста, который слушает музыку в наушниках.

– Что тут удивительного, я всё-таки старый уже человек. А наушники отсекают лишние шумы, да и звуки практически минуют ушную раковину, так что становится не только громче, но и чище музыка.

– Так вы же себе испортите слух совсем, – всё так же улыбаясь, сказала Вера Павловна. От неё исходило какое-то умиротворение, она казалась нереальной, я вдруг поймал себя на этой мысли. И совершенно не хотелось злиться. Странно.

– Не страшно, мне очень редко с кем-то приходится беседовать, а сам с собой я поговорю и в тишине. – Я уже размотал провод от наушников и воткнул разъём в телефон.

– А как же я? – Ошарашила меня вопросом медсестра. И я замер, так и не включив телефон.

– Что? Что Вы имеете в виду?

– А если я захочу с Вами побеседовать? А Вы меня не услышите. – Она так забавно всплеснула ладошками, словно девочка из детского сада. – Вам ведь неприятно, когда Вас не слышат?

– Главное, что я слышу себя сам, – ответил я, а сам в душе согласен был с ней полностью.

– Нет, это не главное, Вы сами это знаете, очень важно слышать других, особенно близких.

– Если они есть, – добавил я и надел наушники. Я включил первое, что предложил мне интернет и, чёрт, следующий… нет, опять что-то дурацкое… о, да, вот эта. Закрыл глаза, утонул в музыке.

Забой

За закрытыми глазами темнота и разливаются от края к центру сумрачные разноцветные круги, мерцая за собою оставляя таящий след и исчезают, будто утекают в чёрную воронку. А вокруг аккорды, голос, обволакивающий и почти родной. Я окутан музыкой и темнотой, а если приглядеться, можно различить фигуры, они не чёткие, какие-то нелепые, сумбурные, лихие, танцуют будто бы в припадке, они меняют формы, цвет и даже время. Не знаю, как возможно это объяснить, но чувствую, как время искривляется в спираль и будто бы пружина, разжимается, становится материей и, выпускает в темноту другие сгустки мрака, под жёсткие аккорды перегруженных гитар. И я протягиваю руку, в надежде ухватить тот мрак, в надежде тронуть время, а в этот миг сквозь космос темноты, я чувствую, что кто-то треплет за плечо. И вдруг, будто за шиворот выдёргивает кто-то из уюта в сознательное настоящее, где-то в реальности одного человека. Человек приходит в себя. Человек открывает глаза.

Открыв глаза, срываю наушники и мне становится невыносимо больно, ведь солнце светит всё ещё в окно, и брызжут слёзы, я закрываю их ладонями.