Николай Масолов – Срока у подвига нет (страница 5)
— Что ты делаешь! — рванулась к обочине дороги Гаврилова.
Но чья-то рука удержала ее, и Рая услышала:
— Потише, девушка.
Краснофлотец споткнулся, по тотчас же выпрямился. Изо рта у него текла кровь. И Рая хорошо расслышала слова:
— Идите в партизаны, товарищи! Помогайте нашим разведчикам. Не покоряйтесь фашистам, якорь им в глотку!
Вынырнувший внезапно сбоку гитлеровский фельдфебель дважды выстрелил в моряка…
В часы тяжелых ночных раздумий Рая все чаще и чаще вспоминала бледное лицо с немигающим горящим взглядом и худую поднятую вверх, сжатую в кулак руку. Она повторяла предсмертные слова краснофлотца, ища в них ответ на мучившие ее вопросы. А их было немало. Семья у Гавриловых большая: Рая, мать, Аня с ребенком, тринадцатилетний племянник Юра и его одногодка Оля, сестра Ани. Запасов продовольствия — никаких. Вот и выбирай: либо в лес к партизанам иди (но как их найти?), либо к оккупантам на службу за кусок хлеба нанимайся. Впрочем, может и на службе у фашистов своим можно пользу приносить?
И решилась. В хозяйственной комендатуре каждого поступавшего на работу русского допрашивал гестаповец Райхерт, типичный пруссак лет сорока пяти. Он подолгу рассматривал в упор вызванного человека, ошарашивал его неожиданным вопросом, говорящим, что в отделении службы безопасности все о нем известно.
С Гавриловой у Райхерта произошла осечка. Первый бой, как правило, определяет всю жизнь солдата на войне. Рая подсознательно понимала этот неписаный закон и к первому своему поединку с матерым врагом хорошо подготовилась. Вела себя в кабинете гестаповца не робко, но и не вызывающе. На вопросы отвечала откровенно, смело. Да, она не думала, что войска фюрера займут Опочку. Да, она комсомолка и значилась в активистах. А как же иначе, если хочешь учиться? Можно ли ей доверять на работе? Будет стараться, но господину офицеру виднее.
— А красивый и умный фрейлейн не боится гестапо? — задал последний вопрос Райхерт.
И тут Гаврилова сделала отличный ход:
— А почему нужно бояться гестапо? Там же работают доверенные люди самого фюрера.
Райхерт разразился тирадой о могуществе гестапо, а затем изрек:
— Будешь служить в отделе господина Мюллера.
Рая покинула комендатуру довольная. И не только потому, что так быстро решился вопрос о работе. Девушка почувствовала даже какую-то уверенность в себе. Чувство было крошечное, как язычок пламени, лизнувший мокрые ветки костра в ненастье, но яркое, драгоценное. Теперь она твердо решила служить оккупантам так, чтобы они не сомневались в ее желании работать на благо «нового порядка», и в то же время искать, искать, неустанно искать ниточки связи со своими: в хозкомендатуре уйма сведений, нужных родной армии и партизанам. О том, что рано или поздно они заявят о себе, Гаврилова не сомневалась.
Понимала ли девушка всю тяжесть, что легла на ее молодые плечи, когда вышла она впервые из кабинета начальника главного отдела комендатуры Вилли Мюллера? Сознавала ли, на что обрекает себя, когда говорила, смеясь (но так, чтобы слышали все ожидавшие приема), случайно оказавшейся здесь знакомой: «А он, знаешь, милый, наш будущий начальник. Право, с ним приятно разговаривать».
Понимала. Сознавала. И вскоре добилась своего. Сорокалетний майор (в недавнем прошлом бухгалтер крупного магазина в Берлине) по-русски говорил плохо, особенно когда был в подпитии, что случалось с ним нередко. А дело приходилось иметь с деревенскими и волостными старостами, старшими полицаями. Требовался хороший секретарь-переводчик. Присмотревшись к Гавриловой, Мюллер назначил ее своим секретарем, освободив от других обязанностей.
Спустя два десятилетия после войны, когда «тайна фрейлейн Раи» оставалась для многих еще нераскрытой, автор этих строк слышал от старожилов древнего города:
— Раиса Гаврилова, говорите? Жила в Опочке при немцах такая. Про семью худого слова не скажешь, а она за сладкой жизнью погналась. Сам Гофман, начальник хозкомендатуры, ухлестывал за ней.
Хорошо входила в свою роль Рая. И лишь однажды, в предновогодний вечер, вернувшись домой, неожиданно разрыдалась, припав к коленям матери:
— Не могу! Не могу! Стрелять их всех надо, мерзавцев, а я…
Как в детстве, гладила Пелагея Тихоновна голову дочери, перебирала растрепавшиеся волосы, а вымолвить слова не могла — убито молчала. Поняв состояние матери. Рая поднялась, улыбнулась сквозь слезы:
— Прости, мамочка. Просто устала я. — И, повернувшись к вошедшему племяннику, спросила: — Юра, в огне брода нет, правда?
— В огне? — недоуменно повторил подросток. — Ты что, шутишь?
— Нет, не шучу. Запомни, дружок. Нет в огне брода. И никогда не ищи его там.
— Хорошо, не буду, — охотно согласился Юра. — Только ты не плачь, пожалуйста.
Юра обожал свою молодую тетю. Он знал, что теперь на ней держится вся семья. И он готов был драться с каждым, кто осмелился бы в его присутствии сказать про нее что-либо плохое…
В начале первой военной зимы Опочка ни разу не упоминалась в сводках Совинформбюро. Не фигурировал город на берегах Великой и в сообщениях гитлеровской ставки. Сюда не прилетали бомбардировщики с красными звездами на крыльях. Редко гремели в лесах под Опочкой и выстрелы. Оккупанты решили обосноваться в древнем городе прочно: разместили на его окраинах крупные склады оружия, военного имущества и провианта, отводили сюда на отдых и переформирование части, потрепанные в боях под Ленинградом.
Понимая стратегическую важность шоссейной магистрали, проходящей через Опочку на Ленинград, командование фашистских армий группы «Север», не скупясь, насытило город подразделениями охранных войск и контрразведывательными органами. Опочецкое отделение службы безопасности возглавил эсэсовец гауптштурмфюрер Крезер, в фельдкомендатуре распоряжался сгорбленный злой старик генерал Скультэтус. Гайки оккупационного режима были завинчены туго. Подручные Крезера и жандармы тайной полевой полиции бросили многих жителей района за колючую проволоку в городской концлагерь, в котором от голода и ран умирали военнопленные.
Казалось, ничто не может потревожить спокойную жизнь оккупантов. На новогоднем вечере в казино, обращаясь к офицерам, приехавшим в Опочку на отдых, генерал Скультэтус самодовольно говорил:
— Господа! Отдыхайте. Набирайтесь сил, помня добрую традицию прусского офицерства: в свободный час — вино, женщины, карты. Чувствуйте себя здесь, как в нашем дорогом фатерланде. В районе, который волей фюрера отдан в мое распоряжение, торжествует «новый порядок», о каком-либо сопротивлении большевиков не может быть и речи.
Крезер, сидевший за отдельным столиком со штурмбанфюрером из псковского гестапо, зло процедил:
— Расхвастался, старая калоша. Бисмарк в свое время называл таких господ уволенными в отставку трупами. Что он понимает в сопротивлении русских? Большевики не сопротивляются лишь тогда, когда становятся мертвецами.
Крезер, матерый контрразведчик, не терпел барабанно-торжественных выступлений генерала. Он был хорошо информирован о крупных неприятностях, причиненных партизанами под Ленинградом 4-й танковой группе Гёпнера. Гауптштурмфюрер знал и о том, что тяжелый «майбах» фельдмаршала фон Лееба в дни октябрьского штурма большевистской цитадели на Неве все реже и реже показывался на фронтовых дорогах. И виной тому была не осенняя распутица, а дерзкие засады партизан.
Да и в районе Опочки обстановка спокойствия и благодати, по его мнению, была лишь в представлении офицеров-интендантов да некоторых умников абверовцев, не имевших дела с подпольщиками. Ему-то, Крезеру, они были достаточно хорошо известны по фатерланду. А подпольная работа шла уже и здесь, на берегах Великой. Кто-то дважды перерезал кабель фронтового значения. Кто-то помог бежать нескольким военнопленным из концлагеря. В поселке Красногородске, что в тридцати верстах от Опочки, секретарь комсомольского райкома ходит по деревням, будоражит народ, а агенты, посланные им, Крезером, не могут его схватить.
Да и от арестованных что толку? Фанатики. Были двое в его руках. Привезли из Красногородска лесного бандита Василия Орехова. Сам допрашивал, приказал своим подручным не сразу прибегать к сильным средствам физического воздействия. Рассчитывал — одумается мужик, назовет фамилии оставшихся в районе коммунистов, а тот, поднявшись с пола, плюнул в лицо фельдфебелю Гансу да крепко выругался. И надо же: повели на расстрел в противотанковый ров — бежал. Ранили, но скрылся…
Разведчица назвалась Ниной. Девчонка, но за наивной угловатостью он сразу почувствовал недюжинную твердость. Ведь изувечили всю, дико кричала, когда Ганс вонзил скальпель в грудь, а пришла в сознание — ни слова о штабе дивизии, оставившем ее со спецзаданием. И где рация спрятана, не сказала. Приказал повесить публично, с завязанными глазами, обвинив в попытке отравить немецких офицеров…
Налив в бокал вместо шампанского водки, он предложил гостю:
— Только за мертвых большевиков в новом году, коллега!
Казино полнилось шумом. Яркий свет заливал помещение. Грянула музыка…
«Крупные силы красных прорвались за линию фронта…» Это сообщение с железнодорожного узла Новосокольники в конце января 1942 года первым в Опочке принял помощник коменданта Дэмайт. Оно было как снег на голову. Затем последовала серия телефонных звонков о разгроме гарнизонов в Насве, Выдумке, о бое на станции Маево. Перепуганный шеф тайной полевой полиции в Пустошке полковник Родэ сообщил в штаб охранных войск о движении в направлении города конного корпуса Красной Армии. Гарнизон Опочки был поднят по тревоге.